Можно было думать, что они принесли известие колоссальной важности.
-- В чем дело? -- спросил я их.
-- Восстание в полном разгаре! Эсеры во главе армии и моряков! Взять Свеаборг! Взят (не помню, что было взято). Говорят, что в ближайшем будущем должен пасть Кронштадт!..
Кто-то из бывших в редакции "Былого" посетителей пришли в такое же восторженное настроение.
-- Какое несчастье совершается! -- сказал я. Все с недоумением обратились ко мне и стали спрашивать, что значат мои слова.
-- Да, да, да! несчастье, -- сказал я. -- Несчастье, если, действительно, взят Свеаборг эсерами. Несчастье, если только будет взят Кронштадт. Прежде всего, революционеры не могут удержать в своих руках ни Свеаборга, ни Кронштадта. Будет только пролита кровь... От этого только пострадает Россия. А главное -- своими восстаниями эсеры губят освободительное движение. Они подготавливают почву для реакции, и страна поддержит правительство в его борьбе с освободительным движением.
-- Как вы, Бурцев, старый революционер, народоволец, эмигрант, считаете восстание в Свеаборге -- несчастьем? Это невероятно! -- с изумлением и с скрытым негодованием стали говорить мне пришедшие с.р.
-- Да, да, это несчастье! -- повторил я им. Я -- революционер из революционеров и десятки лет я это доказывал при самых трудных обстоятельствах. Меня никто не упрекнет, что я не революционер. Но я хочу бороться с реакцией, а не поддерживать ее, а вы, -- вы вызываете ее. Я всегда был против вспышкопускательства и всегда стоял за политическую борьбу. Я теперь являюсь защитником Гос. Думы, а вы ее разрушаете, а в ваше бунтарское народничество я не верю: я жду от него только несчастий для России!
Вскоре такие же острые споры были у меня и с к.-д. -- по другому поводу. Впрочем, не могу сказать, были эти споры с к.д. днем раньше или позднее моего спора с эсерами.
Утром в Озерках я садился в поезд ехать в Петроград. Мимо нашей станции, не останавливаясь, пронесся поезд из Финляндии в Петроград. С поезда бросили нам пачку каких-то листиков. Это была первая прокламация о принятом думцами выборгском воззвании. На меня это воззвание произвело ошеломляющее впечатление, и я тут же стал говорить о нем, как о безумии и о величайшей политической ошибке. Особенно подчеркивал то, как могли это сделать кадеты. Бывший со мной на вокзале один кадет возмущался тем, что я говорил. Он, наоборот, был в восторге, что кадеты заговорили, наконец, с правительством настоящим языком.