(Paul Bourget: "Essais de Psychologie contemporaine").
Предлагаемая, въ сокращенномъ переводѣ, характеристика Тэна принадлежитъ перу французскаго писателя, который до сихъ поръ мало извѣстенъ русской публикѣ, но представляетъ замѣтную величину въ современной французской литературѣ. Поль Бурже -- романистъ, поэтъ и, въ то же время, критикъ. Критическія статьи его, появлявшіяся въ періодической прессѣ, были собраны имъ въ два тома и появились отдѣльнымъ изданіемъ подъ заглавіемъ Очерки современной психологіи. Въ предисловіи, которое онъ предпосылаетъ этому изданію, Бурже говоритъ, что цѣлью его было "составить нѣсколько замѣтокъ, которыя могли бы пригодиться историку нравственной жизни французскаго общества во второй половинѣ XIX вѣка". Однимъ изъ могущественнѣйшихъ факторовъ, вліяющихъ на нравственный складъ человѣка, Бурже считаетъ книгу. "При постоянномъ ослабленіи традиціонныхъ и мѣстныхъ вліяній,-- говоритъ онъ, -- въ наши дни книга становится великимъ иниціаторомъ. Нѣтъ ни одного человѣка между нами, который, заглянувъ въ глубину своей собственной души, не вынужденъ бы былъ сознаться, что онъ былъ бы нѣсколько инымъ человѣкомъ, если бы не прочелъ ту или другую книгу". Напрасно мудрецы, видя юношу, который за чтеніемъ любимаго автора забываетъ весь окружающій міръ, замѣчаютъ, что лучше бы ему оставить книгу и жить. "Увы! юноша живетъ въ эту минуту, и живетъ болѣе интензивною жизнью, чѣмъ если бы онъ рвалъ цвѣты, любовался шагомъ или сжималъ въ своихъ рукахъ руку дѣвушки. Онъ весь переходитъ въ фразы своего любимаго автора, которыя вводятъ его въ новый міръ неизвѣданныхъ чувствъ. Отъ этого перваго посвященія до подражанія -- одинъ только шагъ, и юноша вскорѣ дѣлаетъ этотъ шагъ... Опредѣлить нѣкоторые образцы чувствъ, которыя иными писателями нашей эпохи предлагаются молодымъ людямъ для подражанія, указать нѣкоторыя изъ тѣхъ общихъ причинъ, которыя привели этихъ писателей къ изображенію такого рода чувствъ и дѣлаютъ послѣднія симпатичными для читателей, такова цѣль настоящихъ очерковъ".
Съ перваго взгляда кажется, что авторъ въ выборѣ писателей для своихъ характеристикъ не придерживался никакого общаго плана. Что общаго между авторомъ Fleurs du Mal, Бодлеромъ, за которымъ, такъ сказать, оффиціально упрочилась кличка "нездороваго поэта", и ученымъ экзегетомъ, моралистомъ и публицистомъ Ренаномъ, съ его академическимъ изяществомъ формы и аристократическою уравновѣшенностью содержанія, или между философомъ и "представителемъ чистой науки" Тонокъ и отцомъ современнаго натуралистическаго романа, романтикомъ Флоберомъ? Между тѣмъ, по мѣрѣ того, какъ вы читаете эти очерки, по крайней мѣрѣ" первый томъ ихъ, въ который, кромѣ вышепоименованныхъ писателей" вошла характеристика Стендаля {Содержаніе втораго тома составляютъ: Дама-сынъ, Леконтъ де-Лжль, бракъ Гонкуры, Тургеневъ и Аміель.}, передъ вами все отчетливѣе выступаютъ родственныя черты этихъ, повидимому, столь разнородныхъ писателей. Изъ различныхъ, частью противуположныхъ направленій, которыя борятся въ умахъ современнаго человѣчества, Бурже избралъ представителей того направленія, которое, повидимому, для него самого имѣетъ наиболѣе притягательную силу. Направленіе это -- пессимизмъ. Писатели, сгруппированные въ первомъ томѣ Психологическихъ очерковъ, необыкновенно рельефно воспроизводятъ въ себѣ, каждый по-своему, тотъ строй мыслей и чувствъ, который породилъ эту болѣзнь вѣка.
Бодлеръ, совмѣщающій въ себѣ, по опредѣленію Бурже, "мистика, развратника и тонкаго аналиста", раздвоенный между потребностями пресыщеннаго чувства и скептицизмомъ ума, безсильно воздыхающій о какомъ-то туманномъ идеалѣ неземной женской любви и, въ то же время, ищущій въ самыхъ уродливыхъ ухищреніяхъ разнузданнаго воображенія средства обновить наслажденіе опротивѣвшимъ ему развратомъ, презирающій глупцовъ, которые вѣрятъ еще въ прогрессъ, и самодовольно правозглашающій себя представителемъ эпохи упадка,-- такова первая фигура этой маленькой портретной галлереи. Затѣмъ слѣдуетъ Ренанъ, этотъ "великій презиратель" и "диллетантъ" (опять-таки опредѣленіе Бурже); въ виду различныхъ теченій, борющихся въ умахъ и въ дѣйствительной жизни, онъ отказывается занять какое-нибудь опредѣленное положеніе; онъ дошелъ до того, что "сомнѣвается въ самомъ сомнѣніи своемъ", и "идеализмъ", который онъ себѣ вырабатываетъ, есть, въ сущности, совмѣщеніе самыхъ разнородныхъ началъ, только лишенныхъ той рѣзкости формулъ, которая придаетъ каждому изъ нихъ цѣльность и опредѣленность. По отношенію къ одному только вопросу становится онъ въ болѣе опредѣленное положеніе: "надвигающаяся волна демократическаго прилива" антипатична аристократическому чувству, которое у него въ крови; онъ видитъ въ ней торжество посредственности, грозящее потопить нравственныя и умственныя вершины человѣчества. Еще далѣе слѣдуютъ: Танъ, жрецъ чистой науки, для котораго люди и предметы не существуютъ сами по себѣ, а существуютъ лишь абстрактные законы природы, въ нихъ проявляющіеся, для котораго нѣтъ выше наслажденія, какъ "созерцаніе", и который атому созерцанію неутомимо дѣйствующихъ законовъ природы принесъ въ жертву "благороднѣйшія потребности сердца"; Флоберъ, этотъ мизантропъ, презиравшій человѣческую глупость съ какимъ-то наслажденіемъ, этотъ честолюбецъ, набросившійся на литературу, "какъ на средство обмануть мучившую его потребность много дѣйствовать и сильно чувствовать". Этотъ писатель, утратившій, по собственному его признанію, надъ изображеніемъ вымышленныхъ страданій способность отзываться чувствомъ на дѣйствительныя страданія, этотъ фанатикъ слога, который, по странной непослѣдовательности, провозгласивъ всѣ человѣческія стремленія суетою суетъ, самъ становятся добровольнымъ мученикомъ изобрѣтеннаго имъ стилистическаго идеала; наконецъ, Стендаль, этотъ философствующій и анализирующій солдатъ наполеоновскихъ войнъ, преслѣдующій, даже на поляхъ сраженій, среди грудъ изуродованныхъ труповъ, двойственное наслажденіе сильно ощущать и анализировать свои ощущенія. При всѣхъ особенностяхъ индивидуальныхъ физіономій, не трудно отличить въ этихъ портретахъ черты фамильнаго сходства: высокомѣрное выдѣленіе собственной личности изъ массы страдающаго и борющагося человѣчества; равнодушное или даже враждебное отношеніе къ стремленіямъ этого человѣчества; развитіе созерцанія и ощущенія въ ущербъ дѣятельной энергіи; своего рода духовное эпикурейство, пользующееся всѣми средствами знанія, искусства, культуры для того лишь, чтобъ обострять въ себѣ способность наслажденія,-- эпикурейство, которое, въ концѣ-концовъ, само противъ себя обращается, такъ какъ способность наслажденія, слишкомъ тщательно культивируемая въ тѣсной сферѣ ощущеній, замкнутыхъ въ самихъ себѣ, постепенно убываетъ, какъ убываетъ сталь слишкомъ усердно оттачиваемаго лезвея ножа.
Бурже, какъ вѣрный послѣдователь того аналитическаго направленія, которое изъ романа перешло и въ современную французскую критику, "воздерживается отъ всякой оцѣнки характеризуемаго имъ направленія "an ud für sich"; онъ нѣсколько разъ оговаривается, что вся его задача въ томъ, чтобъ объяснить, какъ и при какихъ условіяхъ возникли данныя явленія. Провести совершенно послѣдовательно такую отрѣшенность отъ субъективной оцѣнки ему, конечно, не удается, и у него невольно вырывается вопросъ: "Дѣйствительно ли это ужасающее чувство тошноты, охватывающее самые великолѣпные умы передъ тщетными усиліями жизни, имѣетъ основаніе? Дѣйствительно ли человѣкъ, цивилизуясь, лишь осложнилъ свое варварство и придалъ лишь большую утонченность своей способности страдать?" Никакого опредѣленнаго отвѣта на этотъ вопросъ у него не находятся, да и немудрено,-- вѣдь, онъ, въ сущности, ученикъ тѣхъ авторовъ, характеристики которыхъ онъ даетъ: они -- властителя его думъ; ихъ воззрѣнія -- та призма, сквозь которую преломляются, прежде чѣмъ проникнуть въ его сознаніе, общія идеи, составляющія такъ называемый духъ вѣка. Поэтому пессимизмъ его учителей кажется ему неизбѣжнымъ, роковымъ результатомъ того переворота, который развитіе естествознанія и побѣды естественно-научныхъ методовъ вызвали во всѣхъ отрасляхъ умственной производительности; онъ даже сомнѣвается, чтобы было когда-либо возможно разрѣшеніе антиноміи между наукой и нравственнымъ чувствомъ. Нужно я напоминать читателю, что цѣлый рядъ умовъ, не менѣе "великолѣпныхъ", чѣмъ тѣ, которые властвуютъ надъ думами Бурже, и, притомъ, игравшихъ въ научномъ движеніи даже болѣе творческую роль, убереглись отъ мнимо-роковыхъ выводовъ пессимизма? Не трудно доказать, что научный детерминизмъ, разсматривающій каждое явленіе въ связи съ обусловившими его причинами и съ дѣйствующими въ немъ законами естественной необходимости, не только не создаетъ никакой антиноміи между своими выводами и нравственнымъ чувствомъ, но, напротивъ, будучи понятъ надлежащимъ образомъ, вооружаетъ это послѣднее могущественными средствами для цѣлесообразнаго дѣйствія. Въ области физики, химіи, медицины научный детерминизмъ не помѣшалъ, а помогъ примѣненію законовъ естественной необходимости къ цѣлямъ и потребностямъ нашего человѣческаго существованія. Научная разработка соціологическихъ вопросовъ едва только началась; добытый ею матеріалъ можно сравнить съ молодымъ, неперебродившимъ виномъ, которое, во всякомъ случаѣ, не слѣдуетъ вливать въ старые мѣха. А какого рода причинами обусловливается это переливанье новаго вина въ старые мѣха, порождающее пессимизмъ, это, между прочимъ, можно видѣть и изъ очерка, предлагаемаго нами читателю: въ одной изъ глазъ этого очерка Бурже даетъ превосходную характеристику того настроенія умовъ, которое во времена второй имперіи, среди общей деморализаціи и разочарованія въ прежнихъ вѣрованіяхъ, съ одной стороны, подготовило торжество научнаго направленія въ области соціологіи, а съ другой -- придало этому направленію характеръ раболѣпнаго преклоненія передъ всякимъ совершившимся фактамъ.
На этомъ мы можемъ закончить пояснительную замѣтку и предоставить слово самому Бурже.
-----
Возникновеніе каждой новой литературной славы представляется своего рода загадкой. Иногда разрѣшеніе этой загадки осложняется крутыми поворотами, происходящими въ общественномъ мнѣніи относительно собственныхъ его любимцевъ. Внезапно модный писатель, безъ всякой вины съ его стороны, кромѣ логическаго развитія мыслей, лежавшихъ къ основаніи первыхъ его трудовъ, возстановляетъ противъ себя тѣхъ, которые ему раньше рукоплескали. Такова была во всѣ времена судьба многихъ знаменитостей; такова въ настоящую минуту судьба Тэна. Вплоть до послѣднихъ годовъ авторъ Англійской литературы зачисляя большинствомъ своихъ читателей въ ряды тѣхъ, кого можно бы было назвать крайнею лѣвой современной мысли. Онъ извѣдалъ непріятности, сопряженныя съ такимъ положеніемъ, но и вкусилъ, въ то же время, отъ сто преимуществъ. Епископъ Орлеанскій предупреждалъ отцовъ семействъ, чтобъ они держались насторожѣ отъ философа, провинившагося такою смѣлою фразой: "факты, какъ физическаго, такъ и нравственнаго порядка всегда имѣютъ свои причины. Такая причинность существуетъ и для честолюбія, и для мужества, и для правдивости, такъ же, какъ она существуетъ для пищеваренія, для движенія мышцъ и для животной теплоты. Порокъ и добродѣтель -- продукты, такъ же, какъ сѣрная кислота и сахары.
Эту фразу будущій глава натурализма, Эмиль Зола, тогда еще только вступавшій на литературное поприще, выставивъ, какъ девизъ и какъ программу, во главѣ романа, скандализировавшаго многихъ. Дѣло въ тонъ, что молодые люди поколѣнія, готовившагося выступить на жизненномъ поприщѣ, питали къ этому смѣлому сокрушителю идоловъ оффиціальной метафизики восторженное благоговѣніе. Я помню, какъ на другой день послѣ войны мы, свѣжеиспеченные студенты, тѣснились въ обширной аудиторіи школы изящныхъ искусствъ, въ которой Тэнъ читалъ свои лекціи въ теченіе четырехъ мѣсяцевъ зимняго семестра. Онъ читалъ эти лекціи своимъ нѣсколько однообразнымъ голосомъ, придававшимъ какой-то иностранный акцентъ словамъ коротенькихъ фразъ. И самое это однообразіе, эта скупая жестикуляція, это стараніе не громоздить поверхъ дѣйствительнаго краснорѣчія фактовъ искусственное краснорѣчіе, выѣзжающее на сценическихъ эффектахъ,-- все это довершало наше очарованіе. Этотъ человѣкъ, до того скромный, что, казалось, даже и не подозрѣвалъ своей европейской славы, и до того простой, что, повидимому, заботился лишь о достойномъ служеніи истинѣ, становился для насъ апостоломъ новой вѣры. Ужь этотъ-то, по крайней мѣрѣ, говорили мы себѣ, никогда не приносилъ жертвъ на алтарѣ оффиціальныхъ доктринъ. Ужь этотъ-то никогда не лукавилъ. То, что онъ преподносилъ намъ въ своихъ отрывочипъ фразахъ, столь содержательныхъ, при всей изъ краткости, было, Дѣйствительно, его мыслью, глубоко и неподкупно искреннею.
Годы прошли съ тѣхъ поръ. Не то, чтобъ очень многіе годы,-- о, нѣтъ! И вотъ мы видимъ, что Тэнъ насчитываетъ между своими поклонниками тѣхъ, которые шли по стопамъ монсиньора Дюпанлу, а былые сто почти фанатичные приверженцы обвиняютъ его въ отреченіи отъ тѣхъ убѣжденій, на почвѣ которыхъ они сходились съ нимъ для борьбы за общее имъ дѣло. Три тома его Histoire des origines de la France contemporaine появились и для однихъ онъ превратился въ Жозефа Jeметра документальной исторіи, другіе же приписываютъ мелкимъ, недостойнымъ побужденіямъ пессимизмъ, который со стороны автора есть лишь логическій выводъ, но въ которомъ они хотятъ непремѣнно видѣть противорѣчіе. Оставаясь вѣренъ первоначальному плану, избранному мною для этого рода очерковъ, я постараюсь показать, какимъ образомъ одинъ я тотъ же строй чувствъ, одна и та же доктрина и одинъ и тотъ хе методъ привели Тона къ враждебному столкновенію съ извѣстными стремленіями современной французской души, между тѣмъ какъ до этого бы ставили его въ положеніе человѣка, безсознательно льстившаго другихъ стремленіямъ той же коллективной души.