Это чудное ощущение длилось всего лишь несколько секунд. Сдержанность Казаля успокаивала ее совесть и особенно доказывала, что она уже сильно нравилась молодому человеку.
Он продолжал объяснять ей характерную игру великого английского актера, критикуя его слишком резкий голос и восхваляя отчетливость жестов и проницательный ум. Он сделал короткую паузу, улыбаясь:
-- Признайтесь, -- сказал он, -- вы находите смешным, что я претендую на обладание артистическим вкусом.
-- Почему же, -- спросила она.
По ней пробежала легкая дрожь. Она почувствовала, что за этой фразой последует другая и разговор примет опасный оборот.
-- Почему? -- возразил Казаль. -- Да потому, что вы судите обо мне по тому портрету, который вам нарисовал тогда ваш друг д'Авансон.
-- Я не слушала его, -- сказала она, обмахиваясь веером, за которым старалась скрыть вновь охватившее ее волнение.
-- У меня была такая мигрень!
"К чему он клонит?" -- спрашивала она себя.
-- Да, -- сказал Казаль с не вполне притворной искренностью. -- Но в тот день, когда у вас не будет мигрени, вы будете слушать его и поверите. Да, его или другого... Я как-то говорил г-же де Кандаль, что очень тяжело, когда о тебе постоянно судят по нескольким грехам молодости... А потом мне показалось... Вы позволите мне говорить откровенно?..