-- Ты плачешь? Ты еще любишь меня? Нет. Это невозможно!.. Ты меня любишь? любишь?..
-- Разве ты этого не чувствуешь? -- отвечала Жюльетта сквозь слезы. -- Я хочу, чтобы у тебя никогда, никогда, никогда больше не было ни одной такой минуты, как эта... Почему ты не говорил раньше? Почему ты тоже писал мне ледяные письма?.. Но все кончено... Больше не грусти. До этой минуты я не знала, чем ты был для меня. Я -- твоя на всю жизнь... Клянусь тебе, что не увижу больше того, кто так огорчил тебя... Молчи. Я клянусь тебе... Никогда больше не говори мне о нем. Поверишь ли ты мне, если я скажу тебе, что видалась с ним не ради себя, а из-за одной подруги, которую он любит... Но пусть о нем никогда не заходит речи, -- слышишь ли, никогда... Я хочу, чтобы ты был счастлив и не сомневался больше в себе, во мне и в нашей любви; чтобы жизнь наша пошла по-прежнему. Когда мы встретимся у нас?.. Завтра... Хочешь... Улыбнись мне, взгляни на меня: своими глазами, -- твои глаза передают мне твою радость... Ты мой дорогой, дорогой друг!..
Настала ее очередь выслушивать его, и теперь она могла видеть, как лицо это загоралось страдальческим восторгом, отрадным для нее, так как в эту минуту у нее в сердце была одна нежность. Она лгала, -- но можно ли назвать это ложью, говоря, что любит его, -- и в эту минуту она так трепетала, как будто бы любила его! Она хорошо знала, что, давая ему понять, что принимала Казаля ради другой, совершала нечто недостойное себя. Да, она это знала -- или должна была знать -- так же, как и то, что, предлагая и прося свидания в их маленькой квартирке на улице Passy, теряла свое женское достоинство. Но что ей было до этого, лишь бы ей не пришлось больше переносить отзвуки его страданий? Выдавая то, как глубоко он был потрясен, де Пуаян просил ее:
-- Поклянись мне, что говоришь все это по любви!
-- Клянусь, -- ответила она.
-- Видишь ли, -- продолжал он, -- без этой любви я не знаю, что сталось бы со мной. Ты говоришь мне, что я должен был говорить с тобой раньше... Но так тяжело, когда любишь, чувствовать, что не догадываются о твоих чувствах! Пойми хорошенько, что ты свободна. Если бы ты ответила мне, что не хочешь больше быть моею, я не сделал бы тебе ни одного упрека; но, вероятно, умер бы, как умирают без воздуха... Но ты права... Это кончено... Мне кажется, для того, чтобы испытать ту радость, которая наполнила сегодня мое сердце, я согласился бы на большие страдания... Как я счастлив! Как счастлив!
-- Правда? -- почти растерянно спросила она.
-- Ах! Правда, правда, -- повторял он, крепко прижимая к себе дорогую головку и не замечая, как вдруг глаза ее, только что смотревшие на него с таким восторгом, вдруг омрачились каким-то видением, которое бедная женщина всей своей волей старалась отогнать от себя: она ответила своему возлюбленному таким страстным поцелуем, которого было достаточно, чтобы отнять у Генриха последнее сомнение, оставшееся в нем. Этот человек был еще очень молод, несмотря на свой возраст и разочарования, и слишком благороден и прост для того, чтобы подозревать, что овладевший ею порыв страсти явился следствием ужасного угрызения совести, сразу завладевшего всем существом его возлюбленной. Она почувствовала, что, бросаясь из жалости в объятия де Пуаяна, не могла забыть другого.