В первом томе своей "Истории..." Карамзин еще весьма недостаточно пользуется языком летописца. Возьмем лучшие места Нестора -- похвалу Ольге, крещение Руси -- и посмотрим, как передал их Карамзин.
Наконец, сделавшись ревностною христианкою, Ольга -- по выражению Нестора, денница и луна спасения -- служила убедительным примером для Владимира и предуготовила торжество истинной веры в нашем отечестве (т. I, гл. VII).
Денницу спасения еще можно понять, но луна спасения -- пустая непонятная фраза. В Несторе так: "Си бысть предътекущия крестьяньстѣй земли аки деньница предъ солнцемь и акі зоря предъ свѣтомъ, си бо сьяше аки луна въ нощи, тако и си въ невърныхъ человѣцѣхъ свѣтящеся аки бисеръ в калѣ; кальни бо бѣша, грѣхъ нешмовени крещеньемъ святымъ". В подлиннике ясные, полные образы и уподобления, притом с строгим синонимическим различием денницы и зари: первая предшествует солнцу, вторая спутница всякого света (оттуда зарево). Ольга у Нестора не луна спасения, а сияет, как луна в нощи, и соответствует Владимиру, который называется солнцем (припомнить в древних поэмах: Владимир Красное солнышко; солнце, с. 295). Таким образом, разобранное выражение Карамзина может служить примером излишней краткости в ущерб ясности, смысла и изящества. Любопытно также заметить, что Карамзин не обратил здесь внимания едва ли не на самое лучшее место во всей Несторовой летописи: "мы же рцѣмъ къ ней (т. е. к Ольге): радуйся, руское познанье къ богу; начатокъ примиренью быхомъ. Си первое вниде в царство небесное ωтъ Руси, сію бо хвалятъ рустие сынове, аки начальницю; ибо по смерти моляще бога за Русь" (с. 309--310).
Тогда Владимир в радости и восторге сердца, устремив взор на небо, громко произнес молитву: "Творец земли и неба! благослови сих новых чад твоих, дай им познать тебя, бога истинного: утверди в них веру правую. Будь мне помощию в искушениях зла, да восхвалю достойно святое имя твое!"... Всей великий день, говорит летописец, земля и небо ликовали (т. I, гл. IX).
Подлинник: "Володимеръ же радъ бывъ, яко позна бога самъ и людье кто, възрѣвъ на небо, рече (проще, чем у Карамзина): боже, створивый небо и землю! призри (церковная, молитвенная форма, и сильнее и шире выражает мысль, нежели благослови) на новыя люди сия (т. е. на людей обновленных, перерожденных, а не на новых детей, как у Карамзина), и дажь имъ, господи, оувѣдѣти тобе истиньнаго бога, якоже оувѣдѣша страны хрестьянскыя; оутверди и вѣру в нихъ праву и несовратьну (прекрасное слово, к сожалению, пропущенное у Карамзина), и мнѣ помози (проще и сильней, чем будь помощию), господи, на супротивнаго врага (и проще, и осязательнее, и соответственнее тому веку, нежели: в искушениях зла), да надъяся на тя и на твою державу, побѣжю козни его". Что же касается до выражения: земля и небо ликовали "будто бы сказанного летописцем, то оно у Нестора иначе -- и проще, и полнее, и понятнее: "и бяше си вѣдѣти радость на небеси и на земли, толико душь спасаемыхъ". Опустив сии последние слова, Карамзин лишил эту мысль высокого нравственного значения.
Удачнее переложил Карамзин речь Святослава:
Бегство не спасет нас; волею и неволею должны мы сразиться. Не посрамим отечества, но ляжем здесь костями: мертвым не стыдно! Станем крепко. Иду пред вами, и когда положу свою голову, тогда делайте, что хотите!
Сличив с подлинником, увидим ясно, как Карамзин Несторову связанную союзами речь изменил в отрывистую. Курсивом означены союзы и лишние выражения, пропущенные Карамзиным.
"Оуже намъ нѣкамо ся дѣти! волею и неволею стати противу, да не посрамимъ землъ рускіѣ, но ляжемъ костьми; мертвый бо срама не имамъ, аще ли поб ѣ гнемъ, срамъ имамъ, ни имамъ уб ѣ жати (опущено у Карамзина, как ослабляющее краткую речь повторение и объяснение): но станемъ кръпко, азъ же предъ вами пойду, аще моя глава ляжетъ, то промыслите собою".
В подлиннике лучше, нежели у Карамзина: некуда деться; стать противу -- неокончательное наклонение вместо глагола с вспомогательным должны (с. 266); земля Русская вм. отечества сообразнее с тем веком. Зато у Карамзина сильнее: мертвым не стыдно вм. срама не имамъ; при глаголе иду опущено местоимение 1-го лица. Кость, с. 307, честь, с. 311.