Может быть, тогда расстроился бы весь план художника в размещении фигур кругом шара, может быть, и самый памятник принял бы тогда другую форму, но форму более строгую и, без сомнения, более согласную с архитектурным и скульптурным стилем, который должен бы господствовать в таком произведении, как памятник тысячелетию великого народа.
Знакомые с историею архитектуры и скульптуры не потребуют от меня объяснения, почему я приписываю экономии размещения такой важный смысл.
Еще меньше можно сказать теперь что-нибудь определительное о костюмах, характерах и размещении фигур на сплошном барельефе, окружающем подножие памятника. Сколько позволяет судить мелкий рисунок, - можно только с достоверностью заключить, что русские знаменитые люди будут размещены некоторым образом наподобие пресловутого парижского полукружия*, на котором Деларош изобразил всех великих художников разных времен и у разных народов. Художники собрались группами: кто стоит, кто сидит, многие ведут одушевленную между собою беседу. Так как большая часть из них оставили по себе портреты, даже ими самими писанные, то и без подписей можно узнать, кто Леонардо да Винчи, кто Рубенс или Рембрандт. Характеры великих мастеров так определились в их произведениях, что всякому понятно, кто из них что думает или что скажет. К тому же литература сохранила о многих подробнейшие сведения в автобиографиях, жизнеописаньях. мемуарах, письмах. Сверх того, входящий в это святилище искусства, где раздаются награды новым мастерам, должен быть больше или меньше знаком с историею художеств.
* В Ecole des beaux-arts, в зале раздаются художникам премии.
Совершенно в других отношениях стоит мастер русского памятника и к своему содержанию, и к публике.
Памятник, воздвигаемый на площади, памятник народный и для всего народа уже не может быть исключительною собственностью немногих, образованных или полуобразованных. А как в одно и то же время угодить и простонародным массам, и требовательному вкусу знатока? Где и как найти точку соприкосновенья интересов доморощенного невежества и европейской образованности? Как низойти до простонародья, не сделавшись тривиальным, и как быть последователем Делароша на новгородской площади, перед Софийским собором, не наложив чужого клейма на родную старину? Надобно иметь в виду эти едва ли победимые трудности, чтоб в художественной критике памятника видеть не столько оценку действительности, сколько идеальное желание того, что могло бы быть.
Чтоб удовлетворить всем и каждому, художник прибегнул к эклектизму, к этой блаженной средине, где можно до времени держаться нейтральным между противоположными партиями. Потому в сплошном барельефе он поместил и Авраамия Ростовского и Шевченку, Кукшу и актера Дмитревского, Гурия и Варсонофия Казанских, и музыканта Глинку, и т.д. Конечно, художник имел полное право поместить в памятнике тысячелетию России все знаменитые личности, к какому бы времени и к какой бы сфере они не относились; и знакомый с произведеньем Делароша, может быть, вполне оценит удачное применение его системы к классификации русских людей: но признает ли простонародье хорошо известных ему Зосиму и Савватия Соловецких или Стефана Пермского в сплошной толпе, где очутился и актер Дмитревский, и какой-нибудь модный стихотворец нашего времени? Было бы смешно между людьми образованными толковать о важном значении перегородок и клеточек для размещения в них противоположностей и, вероятно, самыми группами художник отделит Лермонтова с Жуковским от полумифического князя Святослава. Но во всяком случае, не без основания, можно опасаться, чтоб смышленый мужичок, взглянув на это вавилонское смешение русских людей, столь различных между собой по историческому их значению и по характеру деятельности, не вспомнил бы слов князя Владимира о том, как Илья Муромец поломал перегородки между богатырями.
Илья Муромец да сын Иванович,
Помешал ты все места, да ученые,
Погнул ты у нас сваи, да все железные: