Голова утки осталась в руке Жана, шея оборвалась, а туловище отлетело на десять шагов.
Зуав охотно продолжал бы драку, но ему противно бить лежачего. Впрочем, его гнев сейчас же стихает, когда он видит результаты борьбы, последствия которой -- увы! -- нетрудно угадать. Сержант с трудом поднимается и садится. Его щека страшно вспухла, раздулась, как тыква. Глаз почернел, налился кровью, из носа ручьем льется кровь. Он вбирает в себя воздух, смотрит на зуава неописуемым взглядом, в котором дикая ненависть смешивается с не менее дикой радостью, и говорит:
-- Ты верно рассчитал! Я увижу, как тебя расстреляют!
Зрители больше не смеются. Они знают беспощадную суровость военного закона. Казнь через 24 часа, без пощады, без милосердия!
Сорви-голова кажется железным человеком.
Он спокойно поднимает утку, осматривает, не измялся ли его букет и, пожав плечами, говорит:
-- Что написано -- то написано, что будет, то будет! Пойдем обедать!
ГЛАВА II
Семья Буффарик. -- Букет отдан по назначению. -- Генерал Боске. -- Арест. -- Смертный приговор. -- Тщетные попытки. -- Зоря. -- Битва. -- Пленник. -- Часовые. -- Бегство. -- Жандармы запоздали.
Зуавы отдыхают. В лагере идет чудовищная попойка. Все котлы и котелки дымятся, кипят, шипят и превкусно пахнут. В ожидании хорошего завтрака Жан Сорви-голова отправляется к маркитанту. Очень довольный, нимало не помышляя о своем проступке, он идет горделивой поступью, с обычной зуавам непринужденностью осанки.