-- Госпожа сказала: несите!
-- Да ведь он мертвый! Не все ли равно? А нам меньше хлопот!
Они бросают зуава на первую ступень лестницы, сильно толкают его ногой, прислушиваются, как он катится со ступеньки на ступеньку, и уходят, замкнув дверь двойным замком. Тогда происходит что-то необычайное. Едва труп коснулся ступеней, он съеживается, насколько ему позволяет сеть, руки пружинят, спина горбится, голова уходит в плечи для того, чтобы смягчить толчки и избежать увечья.
Что значит это? Удар кинжалом в грудь... агония... конвульсии.
Значит, Сорви-голова не умер?
Это необъяснимо, удивительно, но это так.
Он жив, но чувствует себя неважно, очутившись в темноте, внизу каменной лестницы, торжественно скатившись по всем ступенькам. Ушибленный, контуженный, он добрую четверть часа лежит на сыром полу подвала, собираясь с мыслями, едва дыша, но довольный, что избежал смерти.
Отдохнув немного, он прежде всего старается освободить одну руку, потом другую, наконец снимает с себя сеть.
Ноги зуава связаны толстой веревкой, которая врезается ему в кожу. Он пытается развязать узлы и бормочет:
-- Баста! Я не в силах!