Фрике слишком был привязан к своему маленькому черному братцу, чтобы навлечь на него какую-нибудь беду, и потому держался покорно. Но, когда при свете электрического рефлектора он узнал "Молнию", свое судно, когда на ее палубе он увидел гордый силуэт Андре и знакомую тощую фигуру доктора, своего приемного отца, то невольное рыдание сдавило ему грудь и слезы хлынули градом из глаз. Ему казалось, что он теряет их навек. Он готов был броситься прямо с мачты в море, но мысль о Мажесте приковала его к рее, которую он теперь судорожно обхватил руками. Однако крик, призывный крик против его воли вырвался у него из груди, неудержимый и отчаянный, как последнее "прости". Если ему не суждено было увидеть когда-нибудь своих друзей, по крайней мере, он хотел дать им знать, что он здесь.

Его крик "Сантьяго!" прозвучал в ночи точно трубный глас; друзья услышали его с палубы "Молнии" и содрогнулись... Итак, Фрике, их дорогой мальчик, был во власти бандитов!

Он слышал, что невольничье судно идет в Сантьяго. Он не знал, где это. Но не все ли равно? Где-нибудь да был же на свете Сантьяго, где есть невольничий рынок. Доктор и Андре, конечно, поймут; они догадаются, услышат и узнают его голос и впоследствии станут разыскивать его. Эти два неустрашимых, энергичных человека обыщут все земли и моря, но не покинут, не бросят своего друга; он был уверен в этом.

Не успел еще последний звук вылететь из горла Фрике, как чья-то рука сдавила железной хваткой горло мальчугана. Он забыл, что был не один, что возле него находился приставленный к нему стражем матрос.

-- Ишь, змеиное жало! -- прохрипел тот на плохом французском языке. -- Рука моя вырвет твой проклятый язык!

-- Молчи, собачий сын! Мой нож проткнет твой бок! -- Но глаза Фрике уже затуманились; в висках застучало; грудь сдавило, ему тяжело было дышать.

А матрос выхватил свой нож, который, по счастью, оказался всаженным в ножны; он заметил это в тот момент, когда готовился нанести удар. Продолжая сдавливать горло мальчугана, который уже начинал хрипеть, он пытался зубами сорвать ножны, но сильная волна заставила его ухватиться обеими руками за мальчугана, чтобы не упасть, и это спасло Фрике, который на мгновение освободился от железных тисков, сдавливавших ему горло. Когда же матрос вторично замахнулся ножом, который ему наконец удалось освободить от ножен, то Фрике был уже настороже и также вооружен одним из тех страшных кривых ножей, которые в хороших руках с одного взмаха распарывают брюхо акуле.

-- Ну а теперь посмотрим, ты ли мне вырвешь язык или я тебе!.. -- пробормотал Фрике. И оба врага, конвульсивно сжимая коленями рею, готовились нанести друг другу смертельный удар. Этот поединок на высоте шестидесяти футов над палубой не мог продолжаться долго, а неминуемо должен был окончиться смертью одного из них.

Матрос занес свой нож для решительного удара, но мальчуган, сметливый и проворный, мгновенно перевернулся головой вниз на рее, которую он изо всех сил сжимал коленями. Удар ножа, направленный матросом изо всей силы, пришелся как раз по тому месту, где еще за секунду или, вернее, за полсекунды находился торс маленького парижанина; нож, ударившись о рею, переломился у самой рукоятки. Прежде даже чем бандит успел прийти в себя от недоумения при виде этой обезьяньей проделки, Фрике, собравшись с силами, в свою очередь занес нож и вонзил его по самую рукоятку в горло противника.

Последний глухо захрипел, но не упал: сильная рука Фрике удержала его, так как необходимо было, чтобы тело убитого свалилось прямо в море, а не на палубу судна. Море ревниво хранит все тайны, а Фрике хотел, чтобы эта смерть была приписана несчастному случаю, а не ему.