Доктор был как нельзя более весел. Мальчуган забавен как никогда. Жандарм торжествен и полон сознания собственного достоинства, как сама власть. Одно только временами нарушало его самодовольное состояние; бедняга страдал морской болезнью. Когда легкое судно начинало качать то килевой, то бортовой качкой, диафрагма Барбантона не выдерживала этих толчков. Тогда он прикладывал руку к козырьку своей шляпы, предусмотрительно пристегнутой под подбородком ремешком, изящно, по-военному кланялся и, бледный, позеленевший, с носом, ставшим из красного желтым, неизменно произносил:
-- Pardon, прошу извинить, господин доктор, и вы, господа... Я чувствую себя не совсем хорошо... К счастью, здесь нет дам... А между мужчинами...
-- Сделайте одолжение, не стесняйтесь, будьте как у себя дома! -- весело отзывался Фрике. -- Нам все это давно известно!
Барбантон и Фрике очень сдружились, и хотя последний иногда злоупотреблял той властью, которую успел приобрести над ним, жандарм, таивший под своей несколько комичной наружностью прекрасное доброе сердце и исключительно милый характер, относился весьма добродушно к забавным выходкам и шуткам мальчугана и первым смеялся вместе с другими.
Фрике постоянно плел ему всякие небылицы, рассказывал самые неправдоподобные истории и разыгрывал его всячески, причем тот каждый раз ловился на обман и попадал впросак. Но его самого чрезвычайно забавляли эти смешные и забавные выходки и проделки мальчугана, над которыми он смеялся, как ребенок. И действительно, только человек с обидчивым и придирчивым нравом мог бы принимать их с плохой стороны и искать в них повод к ссоре, настолько они были добродушны и забавны. Словом, в этой благосклонной и добродушной снисходительности жандарма к Фрике было нечто, напоминающее отеческую слабость и поблажку блюстителя порядка к шалостям и проделкам учащейся молодежи или уличных ребятишек, этих баловней Парижа.
Присоединившийся к этой дружеской компании после кораблекрушения матрос также был своеобразным типом.
Последние два дня он казался страшно озабоченным и как будто все что-то перебирал в своей памяти. Поминутно он поглядывал на Андре, которого изучал с головы до пят, как будто желая во что бы то ни стало припомнить, где он мог его видеть раньше. Андре, со своей стороны, смутно припоминал как будто знакомые черты, стушевавшиеся в его памяти, но еще не совсем забытые.
Однажды утром, когда шкипер медленно и осторожно проводил их легкое судно тесным проходом между рифами, порыжевшими от влияния воздуха и солнца и как бы покрытыми ржавчиной, матрос вдруг как будто что-то вспомнил.
Не торопясь, он достал из-за щеки громадную жвачку табаку, положил ее в свою шапку и затем с видом человека, принявшего какое-то решение, встал и подошел к молодому французу.