Медленно проходили знойные дни, нагруженные непомерными заботами, сменялись короткими ночами и, не успевая остынуть, снова всплывали и шли еще тяжелей и — медленней.
После троицы Николай Гардалов стал замечать, что со Степаном творится что-то неладное. Он еще больше ушел в себя и часто во время работы, забывая, где он находится, откладывал в сторону инструмент, поудобней усаживался и, закрыв лицо ладонями, о чем-то думал.
Один раз его в таком виде застал бригадир и оштрафовал на полдня.
Степан и Гардалов числились за ремонтной бригадой. Работали они почти во всех цехах мастерских — где ворота поправить, где стекла вставить, и получали только голую ставку, без всякого приработка.
Были бригады в вагонном цехе, которые работали аккордно, но ни в одну из них ни Гардалова, ни Степана бригадиры не желали принимать. Гардалова — за непокорность и буйство, Степана — за нарушение традиций: он, когда поступил в мастерские, пить «магарыч» пригласил только тех, кого посоветовал ему Митя. Среди приглашенных не было ни одного бригадира. И впоследствии он ни разу не приглашал их в пивную и ни одному бригадиру не заглядывал с собачьей ласковостью в глаза.
— Плохо мы с тобой зарабатываем, — не раз говорил Гардалов Степану, со злостью плюя сквозь редкие, желтые зубы.
— Плохо, — обреченно соглашался Степан. — Но что ж поделаешь?
— Я, брат, знаю, что делать. — Гардалов щурил глаза, загадочно улыбался и оглядывался по сторонам, будто собирался сказать Степану что-то весьма важное, о чем больше никто не должен услышать, но ничего не говорил, а измерял Степана подозрительным пристальным взглядом и бурчал в сторону: — Подожду еще немножко да и, пожалуй, решусь.
Гардалов с каждым днем все сильней «давил вола» — то за гвоздями уйдет, когда они вовсе и не требуются, то вздумает топор наточить, — уйдет и часа два пропадает.
Степан работал всегда прилежно, и Гардалов не раз посмеивался над ним: