Особенно привлекал внимание Степана высокий и тонкий молотобоец, одетый в длинную темносинюю, с черным горошком, ситцевую рубаху. В рубахе он работал с утра часа два, а затем, когда рубаха во всю спину бралась мокрым пятном пота, снимал ее и работал голым по пояс. Но это не помогало. Молотобоец попрежнему исходил потом. На спине пот мешался с пылью и копотью, а на груди все время сочился тоненькими струйками. Струйки путались в густых черных волосах груди, а затем медленно сползали к животу.
— Сколько в день зарабатываешь? — спросил Степан, поправляя рештование у котла.
— Зарабатываю столько, что хоронить меня будет не на что, — ответил молотобоец тихим голосом, как-то не шедшим в лад с его высокой фигурой, — видно, придется ребятам вскладчину гроб для меня покупать. — Последнюю фразу он произнес сухим и злым голосом. В ней не было и тени обреченности, а упорное желание жить и жить без конца. Взмахнув тяжелой кувалдой, он гулко ударил по раскаленной добела заклепке, высунувшейся из дыры, и, плавно покачиваясь всем корпусом то взад, то вперед и широко раскрыв задыхающийся рот, начал бить с ожесточением…
Степана всего покоробило, когда, взглянув на молотобойца, он увидел, что глаза его вспыхивают недобрым огнем, а серое костистое лицо вытянулось и щеки загорелись неестественным румянцем.
Через несколько минут молотобоец тяжело зашагал к баку с холодной водой.
— Кто он такой? — обратился Степан к Гардалову.
— Кто?
— Да вон парень тот длинный.
— Это Егор Каланча.
— А почему он худющий такой?