— Так ты не знаешь, почему Перепелицын ворчит? — Корнеев долгим, испытующим и цепким, как тиски, взглядом схватил секретаря цехячейки.
Тот только пожал плечами.
…Перепелицын, увидев, что Корнеев идет к его станку, надел очки и склонился над суппортом, всей своей фигурой подчеркивая сосредоточенность и занятость. Перепелицын до конца еще не решил — виноват Корнеев в том, что произошло в механическом цехе, или нет? Проще всего было бы поговорить с Корнеевым по душам и все выяснить, но Перепелицын один раз уже пытался говорить, и ничего из этого не вышло.
Перепелицын уважал Корнеева, как человека, быстро ориентирующегося во всех вопросах и стоящего значительно выше его, Перепелицына, во всех отношениях.
«Если он такой, значит, должен все знать и понимать. Так или нет?» — решал Перепелицын, не отрывая глаз от суппорта и медленно поглаживая рукой теплый вал.
Под потолком цеха стоял полумрак. Трансмиссии вертелись так быстро, что издали казалось, будто они застыли в неподвижности.
Перепелицын, на минуту оторвавшись от суппорта, посмотрел вокруг, и ему стало скучно. То, что еще час тому назад казалось привычным, сейчас выглядело как-то неприглядно. Но вот в мутные окна цеха проглянуло солнце, стекла сразу посветлели, солнечные лучи осветили цех, и в нем стало просторнее и веселей, а стружки, разбросанные вокруг станков, казалось, приподнимаются и звонко шелестят.
Повеселел на миг и Перепелицын: глаза потеплели, на лбу шевельнулись морщины.
— Здравствуйте, молодой человек! — подошел Корнеев. — Ты, говорят, ворчишь?
— Здравствуй, — хмуро, не поднимая глаз, ответил Перепелицын.