"Весной, какъ только солнышко начнетъ нагрѣвать воду, изъ глубины океана выплываютъ на поверхность мильйоны живыхъ существъ. Сельди плывутъ плотными слоями, мечутъ золотистую икру -- точно песчаный островъ выступаетъ надъ волнами и хочетъ застлать собою море. Сколько ихъ тутъ? Кто можетъ сосчитать эти легіоны, эту живую безконечность жизни...! Въ одну ночь рыбаки налавливаютъ сельдей до десяти тысячъ боченковъ. На двѣ, на три сажени въ глубину, воды не видно, отъ изобилія икры и молокъ. Представьте себѣ, что каждая сельдь имѣетъ еще до ста яицъ. А треска еще получше сельди: до девяти мильйоновъ яицъ имѣетъ одна такая рыбка! За то
Англія посылаетъ на ловлю ея до тридцати тысячъ матросовъ -- а сколько другія страны? Да, вотъ какова треска! Для нея одной создались колоти, устроились конторы и города.
"Но что бы могъ сдѣлать человѣкъ?-- Всѣ наши усилія, флоты, рыбныя ловли -- были бы ничто: сельдь и треска, не говоря уже о другихъ рыбахъ, пожалуй, запрудили бы море и сдѣлали бы изъ него какое-нибудь болото. Чтобъ отвратитъ подобную опасность, жизнь обратилась къ сестрѣ и спутницѣ своей смерти, и сказала ей: "Пріиди ко мнѣ на помощь! Нѣкоторыя породы рыбъ такъ плодовиты) что могутъ превратитъ питательныя волны морей въ какую-нибудь мутную тину, что было бы очень-вредно для другихъ существъ, живущихъ въ ихъ глубинахъ ". Смерть отвѣчала, что она сама-по-себѣ тоже ничего не можетъ вдѣлать безъ помощи великой природы. Тогда жизнь и смерть обратились къ природѣ! " Создай намъ, говорили они, силу уничтоженія, силу равновѣсія! " Разумная природа и вызвала со дна моря самое обожорливое чудовище -- акулу, которая своей страшной пастью поглощаетъ все, что ни попадется ему на пути, и такимъ-образомъ очищаетъ море. Но есть въ моряхъ, кромѣ акулы, и другія рыбы, которыя по ремеслу своему такіе же прожорливые ѣдоки, какъ и акула, хоть не въ такой степени" (стр. 69 -- 73).
Мы обозначили курсивомъ тѣ мѣста, которыя считаемъ безполезнымъ и водянистымъ распространеніемъ основнаго содержанія. Подобныхъ мѣстъ въ книгѣ довольно. Очень не нравится намъ и та холодная, непонятная для дѣтей аллегорія о жизни и смерти, которая вставлена въ концѣ разсказа; хорошо, если она пройдется незамѣченною для ребенка; но что, если онъ, читая эту страницу, спроситъ мать или отца: "какой это такой человѣкъ -- смерть?"
Приключенія самой дѣвочки, составляющія другую сторону въ содержаніи ея дневника, не отличаются ни занимательностью, ни даже связностью; мотивы ихъ сентиментальны и лишены всякаго движенія; авторъ не обладаетъ художническою наблюдательностью, и потому изложеніе его вовсе не картинное. Онъ изображаетъ дѣтей русскихъ, ставитъ ихъ въ сношенія съ простонародьемъ, и при всемъ томъ ни въ одномъ лицѣ, ни въ его проявленіяхъ, обстановкѣ и даже рѣчахъ, вы не замѣтите чертъ, сколько-нибудь народныхъ. Къ довершенію всего, авторъ придерживается старой методы, наголо выставлять нравственныя поученія и обильно пересыпать ими разсказъ свой, при чемъ и самый способъ изложенія становится отвлеченный и скучный для ребёнка.
Къ "Дневнику дѣвочки" присоединены дѣтская драма и сказка. Ни та, ни другая не лучше дневника. Та же сентиментальность, поученіе, страсть къ аллегоріи и отсутствіе занимательности.
Итакъ, въ книгѣ г-жи Буташевской исполненіе далеко не соотвѣтствуетъ основной мысли автора. Произнося такое сужденіе, мы совершенно расходимся съ г. Тургеневымъ, но тѣмъ не менѣе не думаемъ, что ошиблись: наши доказательства налицо -- и въ самой книгѣ, и въ предъидущихъ строкахъ рецензіи. Отзывъ г. Тургенева не болѣе, какъ любезность свѣтскаго человѣка.
"Отечественныя Записки", No 12, 1862