Левальтер например с серьезным видом уверяет, будто философской почвой, на которой произрос марксизм, является «без сомнения кантовское учение об идеях»[103], будто философским духом, пропитывающим учение Маркса, является «романтическое понимание «организма», которое обосновано в кантовой «Критике силы суждения», гетевском учении о метаморфозе и в ранней натурфилософии Шеллинга и пронизывает всю гегелевскую систему»[104]. Де-Ман обнаруживает «этически-гуманистические мотивы, лежащие позади всех его (Маркса. — Б. Б. ) социалистических убеждений и оценочных суждений всего его научного творчества»[105]. То, что уже в 1844 г. Маркс преодолел «гуманизм», а в 1845–1846 гг. дал его развернутую уничтожающую критику, де-Мана не касается. До того, что уже в «Немецкой идеологии» Маркс по заслугам расправился с «этическими мотивами», — до этого де-Ману нет дела. Маркс писал: «Коммунизм просто непостижим для нашего святого (Штирнера. — Б. Б. ), потому что коммунисты не выдвигают ни эгоизм против самоотверженности, ни самоотверженность против эгоизма и не воспринимают теоретически эту противоположность ни в ее эмоциональной, ни в ее напыщенной идеологической форме, а обнаруживают ее материальные корпи, вместе с которыми она исчезает сама собой. Коммунисты вообще не проповедуют никакой морали, чем Штирнер занимается сверх всякой меры. Они не предъявляют людям морального требования: любите друг друга, не будьте эгоистами и т. д.; они, наоборот, отлично знают, что как эгоизм, так и самоотверженность являются при определенных обстоятельствах необходимой формой самоутверждения индивидов»[106]. Судите после этого, что у Маркса «лежит позади» чего: этические мотивы — позади материальных классовых корней или материальные классовые корни — позади этических оболочек. Судите после этого, как глубок должен быть измышляемый де-Маном «трагический конфликт» Маркса, который, с одной стороны, якобы настолько верил в святость морали, что утаивал свою святую веру от масс, а с другой, — издевался над этическими побрякушками и моральными кликушами. Между де-Маном и Штирнером та разница, что для Штирнера научный коммунизм был «просто непостижим», а де-Ман хочет сделать его непостижимым для пролетариата. Впрочем этические склонности де-Мана вполне уместны: тому общественному строю, идеологом которого он является, пришла пора подумать о смертном суде.

Мы впрочем не дали де-Ману высказаться до конца о том, каковы воззрения рекомендуемого им «Маркса» его собственного изобретения: это, оказывается, — воззрение, «которое сближает Маркса, с одной стороны, с психологией Фомы Аквинского, с другой, — с современной глубинной психологией»[107] Какой размах! Какая мощь! Какая блестящая историческая перспектива! «Маркс» вырастает из глубокой дали христианской схоластики и выращивает пансексуалистов буржуазного декаданса! «Мы, — хочет перефразировать де-Ман классические слова Энгельса, — гордимся не только тем, что ведем свое происхождение от Фомы Аквинского, но и тем, что являемся предтечами Фрейда, Юнга и Блейлера! «Против такого «Маркса» де-Ман конечно ничего не имеет.

Все эти идеалистические фортели социал-фашистов, все эти подкопы под философский материализм, все эти жалкие потуги оклеветать материализм Маркса направлены против методологического фундамента исторического материализма: социал-фашисты «за» исторический материализм, но… взятый в кавычки, «так называемый».

Философские Ашфары и Елагины разделывались с диалектическим материализмом для того, чтобы выдвинуть следующий «парадоксально-звучащий тезис»: «Замыслом марксовой концепции «исторического материализма» было не что иное, как стремление понять историю человечества как «историю духа»[108]. Как «субъективный дух» Гегеля, так и его «объективный дух», понимаемые «конкретно», обозначаются историческим материализмом как движущая сила истории»[109]. «Реальным» является для Маркса «сознание»… «ирреально» («иллюзорно»), напротив, то, что представляется «сознанием», т. е. «оптическое содержание» «категорий»[110].

Эти господа отлично знают, что Маркс — непримиримый враг всякого идеализма, они прекрасно понимают «парадоксальность» (вернее неприглядность) своей философской утки, но эта «парадоксальность», эта ложь, для них неизбежна. Она является результатом того, что, совершая переход на позиции буржуазной идеалистической философии, социал-демократия неизменно твердила при этом о неприкосновенности и незапятнанности своих марксистских одежд, и теперь, когда сброшено все до последней нитки, оставшись in puris naturalibus, она продолжает твердить свои привычные уверения о преданности «историческому материализму», хотя у ее архиидеалистической концепции не осталось никаких точек соприкосновения с историческим материализмом, ни единой ниточки, связывающей ее с марксистским пониманием исторического процесса, хотя она защищает враждебную историческому материализму «теорию», его полную противоположность. Социал-фашистские «философы» воображают, что достаточно на клетке, в которой они помещаются, сделать надпись: «се лев, а не собака», чтобы убедить массы, по совету Кузьмы Пруткова, «не верить глазам своим».

Социал-фашисты «за» роль производительных сил, но… производительной силой является «человеческий разум» (In-telligenz). «Общественной производительной силой каждой эпохи является та ступень, которой достиг совокупный разум общества этой эпохи во взаимодействии индивидуальных разумов»[111]. Окрестив разум производительной силой, Левальтер может в дальнейшем без всякого труда твердить реакционные идеалистические зады под видом «исторического материализма». Тем, чем для Левальтера является «разум», для де-Мана является страсть: «Влечение, страсть, это — движущая сила всей человеческой деятельности»[112]. То, чем для де-Мана является страсть, для Адлера является «сознание» и т. д., и т. д. И все это носит название «исторический материализм»!

Приведем еще несколько образцов того, какими приемами пользуются при этом фальсификаторы: «Produzieren»=heraus-fiihren (производить=выводить наружу). Это предполагает существо, которое ставит себе цели… из своей головы оно «выводит наружу», производит»[113]. То, что «производят» в своих статьях Ландсгут и Майер, доказывает лишь, что они издавна питаются прогнившими отбросами буржуазной идеалистической кухни, и, пожалуй, эти «произведения» уместнее было бы «выводить наружу» не из головы! Исчерпывающую оценку этого «синонимического метода» читатель найдет в «Немецкой идеологии» Маркса и Энгельса, в главе «Откровение Иоанна Богослова».

Макс Адлер менее «оригинален», он практикует старые испытанные приемы. Он приводит следующую цитату из «Немецкой идеологии»: «То, что они (индивиды) собой представляют, совпадает следовательно с их производством, — совпадает как с тем, что они производят, так и с тем, как они производят». Здесь Адлер прекращает цитату и продолжает от себя: «И это производство всецело духовно»[114]. У Маркса же вместо этого следующее: «Что собою представляют индивиды, зависит, следовательно, от материальных условий их производства»[115]. Немудрено, что Адлер предпочитает свое «следовательно» марксову. И так как приведенная цитата для него некстати, то он «подкрепляет» свое «следовательно» другой цитатой из «Немецкой идеологии»: «Производство идей, представлений, сознания первоначально непосредственно вплетено в материальную деятельность, и материальное общение людей». В этом месте, пренебрегая многоточием, он «кое-что» пропускает и затем продолжает цитату дальше. Этим «кое-что» являются следующие слова Маркса: «Представление, мышление, духовное общение людей еще являются здесь непосредственно вытекающими из материального соотношения людей. То же самое можно сказать о духовном производстве, как оно выражается в языке, политике, законах, морали, религии, метафизике и т. д. того или другого народа»[116]. Все это Адлер проделывает на одной только странице, а их у него в одной лишь первой части учебника 252! Мы рекомендуем ему механизировать его способ ссылаться на Маркса: во всех цитатах опускать частицу «не». Получится как раз то, что требуется г-ну Адлеру.

Прежде чем расстаться с Адлером, познакомимся еще с одной его шулерской проделкой, не потому, что она ловчее других, а потому, что она получила распространение среди всего этого шулерского племени.

В «Немецкой идеологии» имеется следующее утверждение: «Не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание»[117]. Фальсификаторы ухватились за слово «жизнь». Жизнь, а не бытие, — скачут они и играют; значит, — витализм, телеология, а не материализм. «Немецкая идеология», — изощряется по этому поводу Адлер, — содержит прямую противоположность (direktes Gegenstück) знаменитому тезису о бытии и сознании в обществе, и здесь более удачная терминология с самого начала устраняет всякое материалистическое истолкование». Следует приведенный тезис и далее: «И как бы для опровержения бессмысленного (!) последующего выведения сознания из «бытия» вещей, дальше сказано: «Сознание таким образом есть с самого начала общественный продукт и остается им, пока вообще существуют люди»[118]. В последнем предложении Адлер победоносно подчеркивает «общественный», как будто это хоть на йоту подтверждает его измышления. Адлер при этом умалчивает, что в той же самой главе, из которой взята эта цитата, Маркс критикует Фейербаха за то, что он материалист лишь постольку, поскольку он не занимается историей, поскольку же он рассматривает историю, он не материалист[119]. Из того, что Маркс понял материальную обусловленность сознания не только как биологического процесса, но и как общественного процесса, т. е. из того, что Маркс был в отличие от естественно-научного материализма до конца последовательным материалистом, Адлер ухитряется сделать вывод, что Маркс… вовсе не был материалистом. О том, что исторический материализм ни в коем случае не исключает элементарных материалистических положений о зависимости психического от физического, Адлер не мог не знать, так как это достаточно ясно видно из той же страницы «Немецкой идеологии», откуда взята приведенная им цитата: «На «духе» с самого начала тяготеет проклятие «отягощения» его материей»[120]. Несчастье всех этих фальсификаторов в том, что вся их игра рассчитана на передергивание двусмысленными выражениями, в то время как Маркс не оставляет места для двусмысленности, для разночтений.