Меньшевистские и меньшевиствующие «марксоведы» немало сил положили на то, чтобы извратить действительный ход формирования марксизма. Представляя этот процесс в виде метафизических «фаз эволюции» («гегельянский период», «фейербахианский период»), они игнорировали своеобразие воззрений Маркса и Энгельса с первых же шагов их научной и литературной деятельности. Меньшевистские «марксоведы» превращали активный процесс выработки нового учения, совершавшийся тернистым путем овладения и преодоления буржуазной философии, в цепь пассивных заимствований, или в «синтез» Гегеля и Фейербаха. Они видели влияние Гегеля и Фейербаха, но не видели того, какому преломлению подвергались с самого начала эти влияния в самостоятельной установке Маркса и Энгельса, благодаря их активному участию в современной политической и экономической борьбе. Развитие молодых Маркса и Энгельса есть история размежеваний, история критического преодоления буржуазного философского наследия, история «вышелушивания» того, что в нем было ценного и положительного.

Оказывая решительное противодействие всяким попыткам цепляться за слабые стороны ранних работ Маркса и Энгельса в ущерб более зрелым и совершенным продуктам их творчества для того, чтобы таким путем протаскивать гегельянскую и фейербахианскую контрабанду под видом разработки марксизма, вместе с тем следует усвоить, что Маркс с самого начала не был ортодоксальным гегельянцем или правоверным фейербахианцем. Опираясь на более передовые буржуазные учения как рычаги для преодоления менее совершенных учений (а в этом и заключается смысл его «увлечений» сперва младогегельянством, затем фейербахианством), он не переставал быть самим собой, мыслителем, пробивающимся к последовательному коммунистическому мировоззрению.

Прочтите юношескую диссертацию Маркса «О различии между натурфилософией Демокрита и Эпикура», эту первую пробу пера гения, — разве, несмотря на ее идеалистичность. ее отношение к античному материализму не прямо противоположно отношению Гегеля к античному материализму? В ней и следа нет того пренебрежения античным материализмом, того игнорирования его глубоких для своего времени учений, игнорирования, которое, как указал Ленин, составляет характерную черту гегелевской истории античной философии. Разве смысл увлечения Фейербахом и граница этого увлечения не в том, что Фейербах помогает выбраться из туманного гегелевского царства идеалистических абстракций на свежий воздух материальной, чувственной действительности? Фейербахианство служит рычагом для преодоления Шеллинга (см. письмо Маркса к Фейербаху) и Гегеля и трамплином для дальнейшего развития материалистической философии.

Присмотритесь к так называемым «фейербахианским» работам Маркса: в то время как характернейшая черта материализма Фейербаха — борьба против гегелевского отношения к природе («Поскольку Фейербах материалист, он не занимается историей, поскольку же он рассматривает историю, он вовсе не материалист. Материализм и история у него совершенно не связаны друг с другом», — сказано в «Немецкой идеологии»[137] ), «фейербахианские» работы Маркса занимаются именно критикой идеалистической философии права, расчищают путь для материалистического понимания истории. Разве отношение молодого Маркса к «массам», к роли пролетариата, к критике оружием не отличает его коренным образом от фейербаховской любви между «Я» и «Ты»? Разве под названием «гражданского общества» здесь уже не фигурируют производственные отношения?

Маркс и Энгельс с полным правом заявляют в «Немецкой идеологии», что изложенный здесь ход мыслей «был намечен уже в «Немецко-французских ежегодниках» (1844 г.)', во «Введении к критике гегелевской философии права» и в статье «К еврейскому вопросу», но так как это было сделано то да еще в философской фразеологии, то попадающиеся там по традиции такие философские выражения, как «человеческая сущность», «род» и т. п., дали немецким теоретикам желанный повод к тому, чтобы неверно понять действительное развитие мыслей и вообразить, будто и здесь все дело только в новой перелицовке их истасканных теоретических сюртуков» (215).

Этот процесс формирования противостоящего всей предшествующей философии учения, о котором мы здесь можем лишь бегло упомянуть, достигает своего завершения к 1845 г. По сути дела уже в «Святом семействе» Маркс и Энгельс не нуждаются более в фейербахианстве, однако в этом произведении еще формально сохраняется «культ Фейербаха» (см. письмо Маркса к Энгельсу от 24 апреля 1867 г.). В «Немецкой идеологии» мы не только не находим этого «культа», но имеем здесь блестящую критическую характеристику Фейербаха на фоне развернутого очерка теории исторического материализма, впоследствии сконденсированного в лапидарных строках предисловия к «Критике политической экономии». Что касается критики Штирнера, занимающей больше половины всего объема «Немецкой идеологии», то она является образцом того, как логическая, методологическая и фактическая критика доводится до вскрытия социальной сущности опровергаемого учения, до обнаружения его классовой природы, притом в конкретных исторических условиях. Образы Дон-Кихота и его оруженосца — Санчо Панса не случайно проходят через все произведение. «Немецкая идеология» бичует буржуазную философию 40-х годов, подобно тому как бессмертный роман Сервантеса бичевал феодальную романтику, воплощенную в рыцарском романе. По своей полемической манере «Немецкая идеология», вследствие однородности противников, сходна со «Святым семейством»; по своей же многосторонности и энциклопедичности, по сочетанию вопросов философии, политической экономии и социализма «Немецкая идеология» напоминает написанный Энгельсом тридцать лет спустя «Анти-Дюринг».

Несмотря на то, что «Немецкая идеология» написана восемьдесят семь лет тому назад, она для нас теперь нисколько не потеряла своего актуального значения. Она дает революционным марксистам новое оружие в борьбе с врагами, способствует углублению понимания важнейших вопросов марксистской теории и практики пролетарской революции.

В известном письме к Вейдемейеру от 5 марта 1852 г. Маркс писал: «То, что я сделал нового, состояло в доказательстве следующего: 1) что существование классов связано лишь с определенными историческими формами борьбы развивающегося производства, 2) что классовая борьба неизбежно ведет к диктатуре пролетариата, 3) что эта диктатура сама составляет лишь переход к уничтожению всяких классов и к установлению общественного строя, в котором не будет места делению на классы».

«Немецкая идеология» основывается на понимании истории во всей многосторонности ее проявлений как истории классовой борьбы. Красной нитью через все произведение проходит утверждение о том, что все политические, правовые и разнообразные идеологические явления суть не что иное, как формы борьбы общественных классов. Развитие религии, права, философии — лишь одна из сторон единственной, действительной человеческой истории — той истории, стержнем которой является борьба классов. Маркс и Энгельс с полной отчетливостью понимали уже тогда, что классовое деление общества отнюдь не есть вечная и неизменная форма его бытия. «Немецкая идеология» понимает исторический, преходящий, ограниченный лишь определенными ступенями экономического развития характер классовой разорванности общества. Классы возникли и классы исчезнут.

В первой части рассматриваемого произведения, в «Фейербахе», дан очерк появления классов, их развития на различных экономических ступенях (там показано, как «определенный способ производства или определенная промышленная ступень всегда связаны с определенным способом сотрудничества, с определенной общественной ступенью» (20)) и намечены условия их неминуемого уничтожения. «Раздвоение единого» первобытного общества совершается на основе неуклонно развивающегося общественного разделения труда. Первоначально «общественное расчленение ограничивается лишь расширением семьи: патриархальные главы племени, подчиненные им члены семьи, наконец рабы». Последние появляются лишь постепенно, на известной ступени развития материальных производительных сил, с расширением войны и меновой торговли. Такова первая «форма собственности». Маркс и Энгельс насчитывают три докапиталистические формы собственности: племенную, античную общинную или государственную и феодальную или сословную. Каждая из них характеризуется особым способом производства и обусловленной им особой классовой структурой. Далее дается очерк развития городов: характеризуются цеховый строй средневековой ремесленной копорации, появление купцов, мануфактура и наконец «третий со времени средневековья период частной собственности» — крупная промышленность, связанная с машинным производством. Сжато и ярко очерчивают авторы каждую из этих ступеней общественного развития и движущие ее классовые противоречия. Не «богатые» и «бедные», не «угнетатели» и «угнетенные» «вообще», а борьба совершенно конкретных, различных на разных ступенях производства, общественных классов заполняет историю. Почти дословно повторенные в «Манифесте коммунистической партии» слова резюмируют исторический очерк: «Таким образом общество развивалось до сих пор всегда в рамках некоей противоположности, которая была в древности противоположностью между свободными и рабами, в средние века — между дворянством и крепостными, а в новое время — между буржуазией и пролетариатом» (419).