-- Да, милорд, -- сказал фермер, и его лицо покраснело. -- Управляющий сказал мне, что молодой лорд заступился за меня. Если вы позволите, я желал бы поблагодарить его... Я вам очень, очень благодарен, милорд, -- начал было Хиггинс, обращаясь к Седрику.
-- Ах, что вы! -- воскликнул тот. -- Ведь я, собственно говоря, только написал письмо. Помог вам дедушка. Вы знаете, какой он добрый! Ну, как здоровье миссис Хиггинс?
-- Я... она... -- отвечал, запинаясь, фермер, -- жене гораздо лучше. Она от горя слегла, а теперь успокоилась, и ей лучше.
-- Очень рад, -- сказал маленький лорд. -- Дедушке было очень жаль ваших детей и мне тоже. У дедушки у самого были дети, а я сын его сына.
Хиггинс был совершенно сбит с толку и со страху не смел даже взглянуть на графа: всем известно, что его отцовские чувства были таковы, что он видел своих сыновей раза два в год, а когда дети заболевали, он сейчас же уезжал в Лондон, чтобы доктора и няньки ему не надоедали.
И старому графу, в свою очередь, странно было слышать, что он интересовался болезнью детей его арендатора!
-- Видите, Хиггинс, -- заметил он с горькой усмешкой, -- вы все во мне ошибались! Один Фаунтлерой меня понял. Когда вы захотите узнать что-нибудь хорошее обо мне, обратитесь к моему внуку. Едем, Фаунтлерой!
Мальчик прыгнул в карету, и она покатилась опять по дороге; и до самого поворота к замку граф все время улыбался странною улыбкой.
8. УРОК ВЕРХОВОЙ ЕЗДЫ
Дни проходили, и лорду Доринкорту часто приходилось улыбаться этой странной улыбкой. Чем больше он сближался со своим внуком, тем приветливее делалась эта улыбка. До приезда маленького лорда старый граф стал тяготиться одиночеством, болезнью и своими семьюдесятью годами. После многих лет, посвященных единственно буйным удовольствиям, было не очень-то приятно сидеть одному с больной ногой, протянутой на скамейке, и не иметь другого занятия, как сердиться и кричать на испуганного лакея. Старый граф был слишком умен, чтобы не видеть, что слуги терпеть его не могут и что гости, которые изредка у него бывали, никакого расположения к нему не чувствовали: некоторых только забавляли его язвительные замечания, не щадившие никого. Пока граф был здоров и силен, он ездил с места на место ради развлечения, но, когда здоровье надломилось и все ему надоело, он заперся в Доринкорте со своей подагрой и не имел другого общества, кроме книг и газет. Но нельзя же весь день читать -- и часто скука его одолевала; дни и ночи казались бесконечными; граф сделался еще аздражительнее и грубее.