-- Положительно нельзя удержаться от смеха, когда слушаешь его чудачества, -- говорила она лавочнику. -- В самый день выборов нового президента пришел он ко мне на кухню, встал у печки таким красавчиком, руки засунул в кармашки, лицо сделал серьезное-пресерьезное, точно у судьи, и говорит: "Мэри, я очень интересуюсь выборами. Я республиканец, и Милочка тоже. А вы, Мэри, тоже республиканка?" -- "Нет, я демократка", -- отвечала я. "Ах, Мэри, -- воскликнул он, -- вы доведете страну до гибели!.." И с тех пор не проходит дня, чтобы он не старался воздействовать на мои политические убеждения.
Мэри очень любила его и очень гордилась им; она служила в их доме со дня его рождения, а после смерти его отца исполняла все обязанности: была и кухаркой, и горничной, и няней; она гордилась его красотой, его маленьким крепким телом, его милыми манерами, но в особенности гордилась его вьющимися волосами, длинными локонами, обрамлявшими его лоб и ниспадавшими ему на плечи. Она готова была с утра до ночи помогать его матери, когда она шила ему детские костюмчики или убирала и починяла его вещи.
-- Совсем аристократ! -- не раз восклицала она. -- Ей-Богу, хотела бы я видеть среди детей с Пятой улицы такого красавчика, как он [ Пятая улица - одна из лучших улиц Нью-Йорка, где живет наиболее богатая часть населения города ]. Все мужчины, женщины и даже дети засматриваются на него и на его бархатный костюмчик, сшитый из старого платья барыни. Он себе идет, подняв головку, а кудри так и развеваются по ветру... Совсем молодой лорд!..
Цедрик не догадывался, что он походит на молодого лорда, -- он даже не знал значения этого слова. Лучшим его другом был лавочник с противоположного угла улицы, человек сердитый, но никогда не сердившийся на него. Звали его мистер Гоббс. Цедрик очень любил и глубоко уважал его. Он считал его необыкновенно богатым и могущественным человеком -- ведь сколько вкусных вещей лежало у него в лавке: сливы, винные ягоды, апельсины, разные бисквиты, к тому же у него была еще лошадь и тележка. Положим, Цедрик любил и молочницу, и булочника, и продавщицу яблок, но мистера Гоббса он любил все-таки больше всех и находился с ним в таких дружеских отношениях, что приходил к нему каждый день, беседуя по целым часам о разных текущих вопросах дня. Удивительно, как долго они могли разговаривать друг с другом -- в особенности о 4-м июля [ Национальный праздник в Соединенных Штатах - День провозглашения независимости ], -- просто конца не было! Мистер Гоббс вообще весьма неодобрительно относился к "британцам" и, рассказывая о революции, передавал удивительные факты о безобразных поступках противников и о редкой храбрости героев революции. Когда же он принимался цитировать некоторые параграфы из "Декларации Независимости", Цедрик обыкновенно приходил в сильнейшее возбуждение; глаза его горели, щеки пылали, а кудри превращались в целую шапку спутанных золотистых волос. С нетерпением доедал он обед по возвращении домой, спеша как можно скорее передать все услышанное маме. Пожалуй, мистер Гоббс первый возбудил в нем интерес к политике. Он любил читать газеты, а потому Цедрик узнал очень многое из того, что делалось в Вашингтоне. При этом мистер Гоббс обыкновенно высказывал свое мнение о том, хорошо или дурно относился президент к своим обязанностям. Однажды после новых выборов мистер Гоббс остался особенно доволен результатами баллотировки, и нам даже кажется, что, не будь его и Цедрика, страна могла очутиться на краю гибели. Как-то раз мистер Гоббс взял с собою Цедрика, чтобы показать ему процессию с факелами, и потом многие из участников ее, несших факелы, долго помнили, как какой-то рослый человек стоял у фонарного столба и держал на плече хорошенького мальчугана, который громко кричал и весело размахивал своей шапочкой.
Как раз вскоре после этих самых выборов, когда Цедрику было почти восемь лет, случилось одно необыкновенное событие, сразу изменившее всю его жизнь. Странно, что именно в тот день, когда это случилось, он говорил с мистером Гоббсом об Англии и английской королеве, причем мистер Гоббс весьма неодобрительно отзывался об аристократах, в особенности же о графах и маркизах. Был очень жаркий день, и Цедрик, наигравшись в солдатики с другими мальчиками, отправился отдыхать в лавку, где нашел мистера Гоббса за чтением "Лондонской иллюстрированной газеты", в которой было изображено какое-то придворное торжество.
-- А, -- воскликнул он, -- вот они теперь чем занимаются! Только не долго им радоваться! Скоро наступит время, когда те, которых они теперь прижимают, поднимутся и взорвут их на воздух, всех этих графов и маркизов! Час этот приближается! Им не мешает подумать о нем!..
Цедрик, как всегда, взобрался на стул, сдвинул свою шапочку на затылок и засунул руки в карманы.
-- А вы много видели графов и маркизов, мистер Гоббс? -- спросил он.
-- Я? Нет, -- с негодованием воскликнул мистер Гоббс. -- Хотел бы я посмотреть, как бы они явились сюда! Ни одному из этих жадных тиранов я не позволил бы сесть на мой ящик.
Мистер Гоббс так гордился этим чувством презрения к аристократам, что невольно вызывающе посмотрел кругом себя и строго наморщил лоб.