Все эти мысли и воспоминания были не особенно ободряющие; но в то время, когда поезд мчал его по горным проходам и золотистым долинам, человек, который "оживал", начал думать как-то иначе, по-новому, и думы его были долги, беспрерывны и глубоки.
-- Может быть, я был неправ все эти десять лет, -- говорил он самому себе. -- Десять лет -- долгий срок. А теперь уже, может быть, слишком поздно, чтобы сделать что-нибудь, слишком поздно! О чем же я думал!
Конечно, это значило призвать не ту "волшебную силу", начав с того, чтоб сказать "слишком поздно". Даже Колин сказал бы ему это. Но он ничего не знал о "волшебной силе", ни о доброй, ни о злой; ему еще предстояло узнать об этом. Он подумал о том, не потому ли Сюзанна Соуэрби осмелилась написать ему, что поняла материнским инстинктом, что мальчику гораздо хуже, что он, быть может, смертельно болен. Если бы он не находился во власти этого странного спокойствия, всецело овладевшего им, он бы чувствовал себя еще более несчастным, чем прежде. Но это спокойствие несло с собой мужество и даже надежду. Вместо того чтобы поддаться тяжелым мыслям, он старался поверить в лучшее будущее.
"Быть может, она видела, что я еще в состоянии буду сделать ему добро, обуздать его? -- думал он. -- Я остановлюсь у нее по дороге в Миссельтуэйт".
Но когда он, проезжая по степи, велел остановить карету Н возле коттеджа, семеро или восьмеро игравших там детей сбились в одну группу и, ласково и вежливо поклонившись, заявили ему, что их мать рано утром ушла к жившей по другую сторону степи женщине, у которой недавно родился ребенок.
-- А наш Дикон, -- добавили они, -- ушел в Миссельтуэйт-Мэнор работать в саду, куда ходит несколько раз в неделю.
М-р Крэвен посмотрел на эту группу крепышей с круглыми, краснощекими лицами, из которых каждое по-своему улыбалось ему, и подумал о том, какие это здоровые, славные ребятишки. Он тоже улыбнулся в ответ на их ласковые улыбки, вынул из кармана золотой соверен и дал его "нашей Сюзанне-Элен", самой старшей из детей.
-- Если вы это разделите на восемь частей, то у каждого из вас будет по полкроне, -- сказал он.
Сопровождаемый улыбками, смехом и поклонами, он уехал, оставив за собой прыгавших от радости и толкавши к друг друга детей.
Поездка по степи особенно успокоительно подействовала на него. Почему она теперь вызывала в нем чувство человека, который возвращается домой, чувство, которого, казалось ему, он уже больше никогда не мог испытать? Почему она будила в нем сознание красоты земли и неба, пурпурной дали и какое-то теплое чувство, когда он приближался к большому старому дому, где жили его предки целых шестьсот лет? В последний раз он уехал отсюда, дрожа ори одном воспоминании о его запертых комнатах и мальчике, лежавшем на резной кровати с парчовым балдахином.