Когда пришло время послать его въ семинарію, онъ взбунтовался и прямо объявилъ, что ни за что не пойдетъ въ служители алтаря. Это былъ тяжелый ударъ для матери, и она возстала противъ своего ребенка, но, къ ея удивленію, патеръ принялъ его сторону.
-- Полно, добрая женщина,-- сказалъ онъ,-- не надо насиловать ребенка. Жизнь патера тяжелая, и можно служить Богу инымъ образомъ.
Слыша это, Роанъ просіялъ, а его мать сказала, качая головой.
-- Это невозможно.
-- Совершенно возможно -- продолжалъ патеръ,-- да будетъ во всемъ воля Божія, и лучше быть хорошимъ рыбакомъ, чѣмъ дурнымъ патеромъ.
Дѣло кончилось тѣмъ, что мальчикъ вернулся домой. По правдѣ сказать, патеръ былъ очень радъ, что отдѣлался отъ него. Онъ ясно видѣлъ, что Роанъ не былъ такимъ юношей, изъ котораго легко сдѣлать святаго человѣка, и, что онъ рано или поздно сдѣлается еретикомъ, а, можетъ быть, полюбитъ женщину. Но, все-таки, онъ не безъ сожалѣнія отказался отъ дальнѣйшаго руководства своего ученика, такъ какъ было большой потерей для церкви не обратить въ свою пользу легенду о явившемся ему на морѣ видѣніи. Впрочемъ, онъ скоро нашелъ болѣе подходящаго себѣ аколита (свѣщеносецъ) и совершенно забылъ о томъ разочарованіи, которое возбудилъ въ немъ маленькій сирота.
Между тѣмъ, Роанъ вернулся къ своей прежней жизни съ восторженной радостью птицы, освобожденной изъ клѣтки. Онъ легко убѣдилъ мать, что все устроилось къ лучшему, такъ какъ, сдѣлавшись патеромъ, онъ долженъ былъ бы ее покинуть, а теперь онъ навсегда останется съ ней, займетъ въ ихъ жилищѣ мѣсто своего отца и будетъ утѣшеніемъ ея старости. Онъ ненавидѣлъ только два рода жизни; и тотъ и другой заставилъ бы его разстаться съ матерью. Онъ ни за что не хотѣлъ быть патеромъ, потому что не любилъ духовной жизни и не могъ бы жениться на своей двоюродной сестрѣ Марселлѣ. Онъ не желалъ и, слава Богу, не могъ быть солдатомъ, такъ какъ былъ единственнымъ сыномъ вдовы.
Но наступилъ 1813 годъ, и великій императоръ, успѣшно уничтоживъ страхъ иноземнаго вторженія, который овладѣлъ всей Франціей послѣ его печальнаго возвращенія изъ Москвы, теперь подготовлялъ своимъ врагамъ ударъ, отъ котораго они должны были погибнуть навсегда. Ходили самые странные слухи, но ничего неизвѣстно было опредѣленнаго. Въ весеннему воздухѣ стояла та роковая тишина, которая предшествуетъ грозѣ и землетрясенію.
Однако въ Кромлэ, уединенномъ и грустномъ уголкѣ бретонскаго берега, солнце сіяло, и море искрилось подъ его лучами, какъ будто Москвы никогда не существовало, массы французскихъ труповъ не валялись подъ русскимъ снѣгомъ, и мученическая Франція не проклинала въ тайнѣ своего тирана. Эхо войны слабо слышалось тамъ, и Роанъ не обращалъ на него никакого вниманія. Счастье эгоистично, а Роанъ былъ счастливъ. Жизнь казалась ему сладкимъ блаженствомъ, и это блаженство заключалось въ томъ, что онъ дышалъ, существовалъ и былъ свободенъ. Смотрѣть на солнце, любоваться утесами и пещерами, слѣдить за бѣлыми парусами на морѣ и столбами дыма, подымавшимися къ небу изъ трубъ рыбачьихъ хижинъ, слушать назидательныя бесѣды толстаго патера и странные разсказы о битвахъ и походахъ его стараго дяди, наполеоновскаго служаки, внимать игрѣ его двоюродныхъ братьевъ Алена и Яника на волынкѣ, отыскивать птичьи гнѣзда, ловить сельдей въ тихую ясную ночь, а лучше всего гулять по берегу съ Марселлой, смотрѣть ей въ глаза и цѣловать ее въ губы -- ничто не могло быть лучше, слаще этой жизни.
А Марселла?