Потемки наступили быстро, как вообще в жарких широтах. Наверху, на вершине холма, светились белые храмообразные постройки обсерватории. Рог луны плавал в непередаваемом серебристо-зеленоватом воздушном океане, над ним мерцало несколько нежных облачков космической пыли, стоявших розоватыми пятнами на зеленом небесном своде.
Фоортгойзен повернул зеркальце на колонне. В нем блеснул теперь серп луны и внизу, на дне темной шахты, отразился во вращающейся ванне.
Бен-Хаффа привинтил призму, переменил окуляры и тихонько коснулся плеча немца.
— Смотрите, какая дивная картина!
Иоганнес Баумгарт прильнул глазом к стеклу. Собеседники его молчали. Немец не шевельнулся, ни один возглас удивления или восторга не вырвался из его уст, но Бен-Хаффа, как и Фоортгойзен, чувствовали, что это молчание красноречивее всяких слов.
Человек, неподвижно сидевший в теплую летнюю ночь у исполинского инструмента, не мог оторваться от чудесной картины. Вымерший мир осязательно лежал перед его глазами! Высокие отроги исполинской горной цепи лунных Аппенин сверкали перед ним в солнечном свете, как жидкое серебро. Казалось, они покрыты были льдом и инеем, озаренные солнцем. Взгляд его перешел в поперечную долину, терялся в невообразимом хаосе света и теней, уходил в пропасти, поднимался на высочайшие горные конусы.
Солнце еще только всходило для этого участка луны, и горные массивы далеко отбрасывали длинные остроконечные тени на серую равнину „Моря Дождей“.
Когда заливала вода эту местность, когда эта плоская огромная котловина действительно была морем с шумящими водными массами? Когда эта гигантская цепь Апеннин с ее верхушками, превышающими пятнадцать тысяч метров, поднялась из этого океана, когда водные массы с пеной бросались на торчащие скалы? Может быть, у подножия этих горных масс, этих бесчисленных утесов лежали сотни потерпевших крушение кораблей, которые показались наружу по прошествии бесчисленных веков, благодаря тому, что высохло море, в котором они некогда утонули? Кто знает? Но вот он узнает это; через несколько дней увидит собственными глазами!
Баумгарт медленно повернул кремальеру зеркала, — и на краю горной цепи показался огромный кратер кольцевой горы Эратосфена. Огромный круглый кратер смахивал на дупло коренного зуба чудовищно-колоссальных размеров. Непроницаемая, черная, как чернила, тень наполняла впадину, и только кольцевой вал светился во мраке. Он террасами спускался к равнине. Повсюду разбросаны были трещины и пропасти, в которых, наверное, когда-то шумели ледниковые ручьи, стекая с высоких вершин; на три тысячи слишком метров поднимались каменные венцы кратера, имевшего в ширину свыше шестидесяти километров!.
Вдруг замерцали три звездочки в центре наполненного тьмой кратера. Солнце поднялось над валом, и его лучи осветили верхушки трех горных конусов, стоящих внутри Эратосфена подобно трем гигантским колоннам. Тени медленно ползли по равнине. Свет падал в тьму глубоких пропастей, серебряные зубцы сверкали в таинственной тьме, показывались трещины в камнях, глаз распознавал тысячи подробностей, каких не может передать ни один лунный атлас. Но сколько ни сменялись свет и тени, сколько они ни переплетались между собой — мертвыми, страшно унылыми и пустынными оставались эти ландшафты! Баумгарт видел перед собой всегда одинаковый костный лик черепа.