А чуть только на море усиливалось волнение, Изыльметьев поднимался на капитанский мостик и охрипшим, но сильным и властным голосом отдавал команды. Ни по виду, ни по голосу никто бы не смог догадаться, что творится у него на душе, какие мысли и чувства волнуют этого замкнутого и внешне холодного человека. Больше всех остальных членов экипажа он знал, сколь опасно и трудно их положение: продовольствие подходило к концу, многие матросы выбыли из строя, да и сам фрегат имел большие повреждения. А до Камчатки было еще далеко.
«Может быть, изменить маршрут и пристать к какому-нибудь населенному острову? — возникала иногда мысль. — Починим фрегат, пополним запасы пищи, воды, дадим людям отдых…» Но Изыльметьев тотчас же гнал от себя эту мысль, как постыдную и недостойную; остановиться на полпути к дому — означало пропустить время. Ведь англо-французская эскадра могла притти в Петропавловский порт раньше «Авроры», и тогда все усилия и жертвы матросов были бы напрасны. Нет, пока есть силы хоть в одном человеке, фрегат обязан плыть на запад, к родным берегам.
На сороковой день плавания капитан вызвал к себе офицера Лекарева:
— На сколько дней еще у нас хватит продовольствия?
— На пятнадцать дней, — доложил Лекарев, который уже много раз спускался в трюм и проверял ящики и бочки с продуктами. — Да вот еще дельфина острогой убили… хорошее подспорье.
— Уменьшить нормы выдачи на одну треть, — распорядился Изыльметьев. — Порции воды не уменьшать только больным.
Лекарев заметно вздрогнул.
— Понимаю… Рацион жесткий, матросам будет очень трудно, — хмуря брови, сказал капитан. — Но до Камчатки еще не менее двадцати суток плавания. Это при благоприятной погоде, а в противном случае и больше… И мы должны быть готовы ко всяким неожиданностям.
* * *
Кидаемый из стороны в сторону, как щепка, фрегат упрямо шел на запад. Матросы нетерпеливо вглядывались в даль: кругом не было ни земли, ни кораблей, а только черные, низко стелющиеся тучи да белые барашки на гребнях волн.