— Заболел я, дедушка! — вспыхнув, солгал Сергей. — Лихорадка мучает.
— Э-э, родимый, это пройдет! Завари малины да пей вволю — полегчает. Я, сынок, почитай, годов десять лихоманкой мучаюсь, все на печи отлеживаюсь. Да, вишь, теперь выбрался. Больно охота мне послушать, что люди говорят… Ну, будь здоров, пойду-ка я.
С минуту Оболенский глядел вслед согбенной удаляющейся фигуре старика, потом вернулся в избу, надел свой армяк, нахлобучил на глаза войлочную шляпу.
В это время в избушку заглянул Гордеев. Он рассказал Сергею, что произошло с Максутовым и Лохвицким.
— Где он теперь, Максутов? Как бы увидеть его? — заволновался Сергей.
— В госпитале лежит… А вы куда это, сударь, собрались?
— Не могу иначе, Силыч. Коль не судьба уехать, так вместе с народом быть надо.
— Это пожалуй, — подумав, согласился старик. — Лохвицкого теперь нету, охотиться за вами не будет, да и Завойко занят другими делами. Но все же, сударь, поосторожней будьте.
Гордеев ушел, а через некоторое время направился к площади и Сергей. Со всех сторон туда тянулись рыбаки, охотники, чиновники. Обгоняя взрослых, мчались мальчишки.
На площади возле небольшого помоста были выстроены в полной парадной форме солдаты и матросы.