— Ладно. Неси двадцать пять шкурок.
Староста удивился: в селении только шестнадцать изб, а чиновник требует двадцать пять шкурок, хотя сам же говорил, что возьмет по шкурке с избы.
— Шестнадцать, — повторил староста упрямо. — Считать можно.
— Поговори у меня! — вскипел Лохвицкий, которого все больше и больше раздражала неуступчивость обычно покорного и робкого камчадала. — Благодари бога, что дешево отделаешься. Собирай шкурки да неси сюда!
Мишугин стоял недвижим, лицо его было сосредоточено. Камчадалу приходилось много угождать царским чиновникам, он считал это делом обычным, почти необходимым. А сейчас впервые в жизни он с болезненной остротой почувствовал незаконность притязаний чиновника: люди готовились к схватке с неприятелем, были полны забот об общем деле, а Лохвицкий думал только о своем обогащении!
Простое, бесхитростное сердце камчадала возмутилось.
— Нехороший ты человек, начальник! — глухо выдавил он.
— Что? — вскрикнул Лохвицкий. — Что ты сказал, косоглазый!
Не поднимая головы и перебирая жесткими пальцами сыромятный ремень, Мишугин повторил:
— Нет, худо ты делаешь, худо!