В сумерки, когда англо-французская эскадра вновь отошла к Тарьинской бухте и встала на якорь, он наконец заметил в узком заливчике небольшую долбленую лодку — бат.
Бат был вытащен на берег и спрятан в прибрежных кустах.
Селение казалось вымершим. Мужчины ушли защищать порт; старики, женщины и дети, по приказанию Завойко, скрывались в тайге.
Не успел Лохвицкий столкнуть бат в воду, как из-за кустов выбежала маленькая сухая старушка.
— Батюшка, батюшка мой, — зашамкала она, — нельзя в море плыть! Возбранено! Начальник из городя приезжал, наказал строго-настрого: все лодки попрятать, в море никому не выходить… У меня старик занемог, в хибарке лежит.
— Пошла прочь, старая! — прикрикнул на нее Лохвицкий.
Старуха вдруг судорожно схватила его за руку:
— Отступись, родимый, от лодки… Христом-богом молю… Там же злодей в море стоит…
Лохвицкий грубо отшвырнул старуху, кинул в бат мешок со шкурками и оттолкнулся от берега.
В этот раз ему повезло. Бухта была спокойна, и бат вскоре подошел к эскадре. Его заметили, и навстречу ему устремилась шлюпка.