Посидев еще немного, Николай с Охотниковым откланялись. Они быстро пересекли опустевшие улицы города и вышли к гавани. Оба молчали. Спор с надменным английским офицером вызвал в душе Николая целую бурю самых противоречивых чувств.
И, точно угадывая его мысли, Охотников тихо проговорил:
— Долг каждого честного человека стараться сделать свою страну просвещенной и счастливой…
Николай вспомнил далекий, холодный Петербург, брата Сергея, его слова о родине, зажатой в железные тиски самодержавия, и тоскливая жалость к своему любимому краю наполнила его сердце.
Волны океана, облитые рассеянным лунным светом, тускло блестели. Словно злясь и жалуясь одновременно, они налетали на берег и, урча, откатывались назад.
А за океанской далью как будто виделся далекий берег родной страны — суровой, угрюмой, но дорогой и желанной сердцу.
Наняв рыбачью лодку, Оболенский и его друг добрались до своего фрегата. “Аврора” мирно покачивалась на волнах.
— Кто едет? — сурово окликнул часовой.
— Свои! — обрадовавшись родному голосу, ответил Оболенский. — Свои, братец!