Маша в эти дни не отходила от раненого Максутова. Она как умела старалась помочь ему. Давала пить болеутоляющий настой из сухих трав, прикладывала к ране целебные листья — этому научил ее Силыч, — но Максутов чувствовал себя все хуже. Он то метался в жару и бредил, то впадал в забытье. Когда же приходил в себя, то просил Машу пойти в Петропавловск, обо всем рассказать Завойко и даже нацарапал на листе бумаги несколько слов: “Ранен подлым человеком, лежу в избушке у Гордеева”.
Маша не знала, что придумать. Она ждала, что вот с часу на час вернется Силыч и тогда они вдвоем переправят Максутова в город. Но шли уже вторые сутки, а старик не появлялся. Тогда она решила, что сама пойдет в Петропавловск и обо всем расскажет большому начальнику — Завойко.
Но было страшно оставить Максутова одного. Девушке все мерещилось, что Лохвицкий бродит вокруг избушки и ждет удобного момента, чтобы окончательно разделаться с Максутовым. И она, не смыкая глаз, дежурила около раненого; заряженное ружье стояло под рукой.
Порой Маша выходила на порог и громко звала, чтобы кто-нибудь подошел к ней.
Но, как на грех, ни одной живой души не появлялось в эти дни около избушки.
И вдруг точно из-под земли перед нею вырос Ваня Чайкин.
Маша обрадовалась и ухватила мальчика за руку:
— Вот ты какой, совсем забыл меня! А я тут лисиную семью выследила — можно капкан ставить.
Ваня сконфуженно отнял руку и неловко переступил с ноги на ногу. Сказать или нет, зачем он пришел? За пазухой завернутый в тряпицу пятак, казалось, жег ему тело. Ваня все же обошел вокруг избушки, заглянул в оконце.
— Что ты высматриваешь, как волчонок? — удивилась Маша.