— Я бы сейчас жизни не пожалел, только бы “Аврору” известить! — вздохнул Оболенский.
— Может, и нас на допрос позовут? — в раздумье заметил Сунцов.
— Тебе что — поговорить захотелось? — строго спросил Чайкин. — Все равно от нас не много узнают. Будем молчать, как стенка.
— Это уж как есть, — согласился Сунцов и перешел на шопот: — Я это к тому… Нас бы только на палубу вывели. Там мы часовых за горло, а сами — за борт.
— Разве ж доберешься до “Авроры”! Ночь, ни зги не видать, — усомнился Чайкин.
— А вдруг посчастливится? — стоял на своем Сунцов. — До нашей “Авроры” мили две, не более. Доплыть можно… А если фрегата сейчас в темноте не видно, до берега доберемся, а оттуда уже к “Авроре” на лодке. Вы как считаете, ваше благородие?
— План ваш одобряю! — обрадованно проговорил Оболенский. — Если вас на палубу вызовут, надо будет рискнуть.
— Да как же мы вас одного в беде покинем? — запротестовал Чайкин.
— Вместе плавали, вместе и кончину примем, — добавил Сунцов.
Сердце у Николая болезненно сжалось. Ему захотелось по-братски обнять матросов, которые так просто отказывались от спасения, чтобы только не оставить товарища в беде.