Солистъ-учитель, уѣзжая за границу, отрекомендовалъ Барскаго смѣнившему его виртуозу. Барскій сдѣлался постояннымъ спутникомъ новаго солиста; не разъ игралъ соло на сценѣ и въ концертахъ; безъ него уже не обходился ни одинъ квартетъ въ извѣстныхъ музыкальныхъ салонахъ. Словомъ, онъ только что началъ вставать на ноги; учитель оставилъ ему въ наслѣдство два-три выгодные урока. Слѣдовательно, можно было жить припѣваючи.
Кромѣ боязни похоронить себя заживо въ глуши отдаленнаго помѣстья, музыканту тяжело было еще кое-почему разстаться съ Петербургомъ. На концѣ одной изъ длинныхъ линій Васильевскаго острова, въ небольшомъ деревянномъ домикѣ, жилъ старикъ вдовецъ, чиновникъ, съ дочерью. Это былъ тотъ самый віолончелистъ который принялъ участіе въ Барскомъ. Захаръ Петровичъ, какъ мы сказали, одно время даже жилъ у него. Изъ благодарности, онъ началъ давать уроки музыки единственной дочери старика. Дѣвушка была почти однихъ лѣтъ съ учителемъ. Она уже играла прежде на фортепіано и обладала не совсѣмъ обыкновеннымъ талантомъ. Толковые уроки музыканта пробудили дарованіе, засыпавшее было отъ недостатка среды и дѣльныхъ указаній. Барскій досталъ ей въ послѣдствіи на прокатъ порядочный инструментъ и каждое воскресенье утромъ игралъ съ ученицей сонаты. Старикъ былъ въ восторгѣ и нерѣдко самъ подсаживался къ молодымъ людямъ со своимъ віолончелемъ. Учитель и ученица никогда не говорили о любви, но любили другъ друга и сознавали это ясно. Никогда даже не намекалъ, конечно, Барскому старикъ о его происхожденіи; несмотря на это, музыкантъ самъ нѣсколько разъ давалъ себѣ слово перервать начинавшую крѣпнуть болѣе и болѣе связь, но не въ силахъ былъ сдержать даннаго себѣ слова. Въ первый же свободный часъ онъ бралъ свой ящикъ и ѣхалъ на Васильевскій островъ. Нигдѣ онъ такъ не отдыхалъ какъ тамъ, нигдѣ такъ задушевно не звучала его скрипка какъ въ бѣдной комнаткѣ отставнаго стараго чиновника. Онъ часто проклиналъ себя за недостатокъ воли; маленькая надежда на вольную лопнула со смертью прежняго помѣщика, и честный музыкантъ считалъ просто подлостью свою чистую привязанность къ ученицѣ. Читатель понялъ теперь отчего ему взбрела на умъ арія: Dove sono і belli momenti.
Молодой слуга, корридорный, принесъ самоваръ. Барскій заварилъ чай; по обыкновенію, онъ взялъ скрипку чтобы проиграть гаммы, но подумалъ: "На что же мнѣ мое искусство? На что оно?" Со стѣсненнымъ сердцемъ онъ положилъ инструментъ въ футляръ и прикрылъ подушкой. Изъ футляра вылетѣлъ адресъ графини; тутъ только вспомнилъ онъ что обѣщалъ быть у нея послѣ репетиціи.
-- Однако надо съѣздить къ инспектору музыки сказать, соображалъ скрипачъ.-- Оттуда съѣзжу къ Елизаветѣ Николаевнѣ. Нѣтъ, не поѣду я къ ней. Не поѣду, уже проговорилъ онъ вполголоса.
III.
На концѣ Большой Морской стоялъ одноэтажный большой домъ съ колоннами графини Н. Вдова графиня живо помнила Екатерину; при Павлѣ была фрейлиной; такимъ образомъ она была живою лѣтописью цѣлыхъ трехъ царствованій. Она выѣзжала рѣдко, но у нея бывалъ весь Петербургъ по воскресеньямъ утромъ. Свѣтлый умъ, замѣчательная въ ея года живость и эстетическое образованіе дѣлали бесѣду съ ней необыкновенно привлекательною. Рядомъ съ этимъ умная старуха знала людей и мастерски оцѣнивала мѣтившихъ на высокія должности фютюровъ. Эта оцѣнка, принимаемая нерѣдко во вниманіе при назначеніяхъ, дѣлала ее силой, которою нельзя было пренебрегать людямъ пробивающимъ себѣ дорогу. Нельзя было наслушаться рѣчей старушки когда принималась она разказывать о жизни своей за границей, о встрѣчахъ со знаменитостями прошлаго времени. Она помнила Дидро, была знакома съ Гёте, Паганини игралъ не разъ въ ея парижскомъ салонѣ. Графъ, мужъ ея, былъ скрипачъ, ученикъ знаменитаго Роде. Графиня сама знала хорошо классическую музыку и особенно любила Моцарта и Гайдна.
-- Бетговену я удивляюсь, говорила она, -- а тѣхъ люблю какъ старыхъ друзей своихъ.
Похоронивъ давнымъ-давно мужа, сына и бездѣтную невѣстку, старушка осталась одна въ этомъ мірѣ. Она ѣздила въ извѣстные дни въ своей старинной каретѣ въ Александро-Невскую лавру, гдѣ были похоронены ея мужъ и дѣти; графиня похожа была на одинокую развалину стараго замка; рушились своды обширныхъ рыцарскихъ залъ, толстыя стѣны превратились въ щебень, а одинокая полуразрушенная башня стоитъ на высокомъ холмѣ, напоминая новому поколѣнію о времени далекомъ, никому уже невѣдомомъ и ненужномъ.
Старинный домъ графини внутреннимъ убранствомъ своимъ напоминалъ времена Екатерины; бѣлые стулья подъ слоновую кость съ золочеными украшеніями въ залѣ; тяжелые диваны съ рѣзными, тоже раззолочеными лирами и лебедями на спинкахъ; мраморные столы съ бронзовыми львиными лапами вмѣсто ножекъ; зеркала въ серебряныхъ рамахъ съ купидонами; громадныя люстры съ хрустальными, гранеными подвѣсками; все это переносило посѣтителя въ давно прошедшее, далекое время.
Къ этому-то дому подъѣхалъ въ извощичьихъ санкахъ нашъ герой. Сказавъ свое скромное имя швейцару, онъ снялъ енотовую шубу и поднялся по широкой, устланной коврами лѣстницѣ. Слуга въ ливреѣ отворилъ тяжелую дверь залы и пригласилъ его жестомъ войти въ сосѣднюю съ залой гостиную. Барскій вошелъ и остановился у двери. Чрезъ нѣсколько минутъ изъ сосѣдней комнаты вошла сухая, высокаго роста старушка въ черномъ бархатномъ платьѣ съ небольшимъ, тоже бархатнымъ, ридикюлемъ въ рукѣ. Барскій поклонился; хозяйка молча указала ему на кресло и сѣла въ уголъ дивана. Поправивъ сѣдые локоны, выбившіеся изъ-подъ чепца, она, прищурясь, пристально посмотрѣла на музыканта.