-- Свиститъ, отвѣчалъ купецъ, -- мы диву всѣ далися. И пѣсни разныя, и кадрели.... Она кавцерты давала, и фортепьянщикъ ей подыгрываетъ; ужь есть чего послушать. Я, грѣшнымъ дѣломъ, разъ десятокъ ходилъ. Любопытно. Молодцы смѣются: "что, братъ, говорятъ, опять на свистъ пошелъ?" Рубля полтора безъ мала она у меня высвистѣла. А ужь что дѣлаетъ, диву подобно. Тутъ, рядомъ съ нашей лавкой, мѣховщика, ходили тоже.... "Не можетъ быть, говорятъ, во рту у ней что-нибудь есть." Сложились, на домъ къ нея отправились. И въ ротъ смотрѣли, и пальцемъ щупали, ничѣмъ ничего; а такъ вотъ соловьемъ и разливается, воровка!
-- А что, рано ли мы въ Москву будемъ? спросилъ музыкантъ.
-- Да къ свѣту, Богъ дастъ, будемъ. Дорога-то больно ухабиста, отвѣчалъ попутчикъ, зѣвнувъ во весь ротъ и отваливаясь въ уголъ кибитки.
Стало смеркаться; мелькнула звѣздочка на потемнѣвшемъ небѣ; какъ искорка засвѣтился гдѣ-то огонекъ; темнѣй, темнѣй, и потонула въ темнотѣ далъ безграничнаго поля. Длинная вереница кустовъ.... Да, полно, кусты ли это? Нѣтъ; это Цыгане таборомъ идутъ на новое, невѣдомое становище; это они несутъ куда-то полудикую свою пѣсню. Глядите, вонъ за тощей клячѣ сидитъ молодцоватый парень; лѣтъ двадцати-пяти, въ бараньей шапкѣ и въ накинутомъ тулупѣ. За нимъ, навьюченная бѣдною утварью высокая телѣга, парой, движется что печь Ивана дурака, встарь разъѣзжавшая "по щучьему велѣнью". Рядомъ съ телѣгой, съ младенцемъ на рукахъ, въ живописныхъ лохмотьяхъ своихъ, идетъ молодая Цыганка; полу нагой, кудрявый мальчикъ, лѣтъ трехъ, бѣжитъ за матерью. Старуха со ввалившимся, беззубымъ ртомъ и ястребинымъ носомъ, несетъ за исхудалыми плечами котелокъ и бубенъ. За ней, безъ шапки, выступаетъ бодрымъ шагомъ низенькій, приземистый старикъ, ведя двухъ тощихъ псовъ на мочальной веревкѣ. Ревутъ и просятъ хлѣба дѣти; молчитъ, будто не слышитъ, отецъ, сидя на сухопарой клячѣ. "Не плачь," толкуетъ мать голодному ребенку. Вотъ подошли къ богатому, торговому селу Цыгане. "Гони ихъ; обокрадутъ", кричитъ толстый хозяинъ постоялаго двора. "Гони ихъ," подхватили мужики, мальчишки, бабы; "вонъ." -- "Да христіане ль вы?" прижавъ къ груди испуганнаго младенца, съ упрекомъ спросила ихъ молодая мать. "Вонъ, вонъ...." И снова потянулся Богъ знаетъ куда, Богъ вѣсть зачѣмъ, цыганскій таборъ.
-- Къ трактиру что ли васъ? спросилъ, обернувшись, длинный какъ шестъ ямщикъ, въѣзжая въ уѣздный городъ.
-- Къ трактиру, братъ, къ трактиру, отозвалась скороговоркой лисья шуба.-- Чайкомъ надо побаловаться, душу отогрѣть. Поди, и вы прозябли? спросилъ онъ Барскаго.
-- Да есть таки, отвѣчалъ музыкантъ, разглядывая дома и освѣщенныя лавки, мимо которыхъ летѣла, подпрыгивая, ихъ кибитка.
Ямщикъ подвезъ ихъ къ ярко освѣщенному, бѣлому, каменному дому; сѣдоки вылѣзли изъ повозки и, поднявшись по крутой, грязной лѣстницѣ, вошли въ трактиръ; въ душныхъ комнатахъ пахло постными пирогами и табакомъ, называемомъ остряками "самъ-кроше". Купецъ снялъ своихъ лисъ, оправилъ обѣими руками кудри и спросилъ двѣ пары чаю.
-- Пожалуйте... Вмѣстѣ охотнѣе, пригласилъ онъ Барскаго, выбравшаго, было, себѣ другой столикъ.
Барскій сѣлъ подлѣ него на кожаный, жесткій стулъ.