Изъ другой гондолы вышли между тѣмъ низенькій, сухой старикъ лѣтъ шестидесяти и молодой длинноволосый человѣкъ, съ вандиковскою бородкой и необыкновенно самодовольнымъ выраженіемъ лица.
-- Благодарю васъ, но я ѣду еще не скоро и одинъ, отвѣчалъ Лучаниновъ на приглашеніе дамы.
-- Я забыла; вы вѣдь поэтъ, начала она;-- вы все, я думаю, наблюдаете. Какъ это, однако, должно быть скучно, все наблюдать? Вамъ жить, вѣдь, некогда?
-- Да я не наблюдаю.... И вовсе не поэтъ, отвѣчалъ Лучаниновъ, видимо недовольный встрѣчей.
-- Какъ не поэтъ? У меня цѣлы ваши стихи въ альбомѣ.... "Есть въ жизни дни, вѣрнѣй мгновенья".... Досадно; позабыла дальше.... Прочтите.... Вы вѣрно помните?
-- Не помню, отвѣчалъ, весь вспыхнувъ, Лучаниновъ.
-- Нѣтъ, нѣтъ, я съ вами не поѣду, продолжала дама, играя вѣеромъ;-- вы будете наблюдать меня; это несносно.
-- Гдѣ графъ? Тоже въ Венеціи? спросилъ Лучаниновъ, желая отвлечь даму отъ разбора его творческихъ способностей.
-- Нѣтъ, на охотѣ; отвѣчала дама;-- въ Тиролѣ, кажется.
За этимъ дама принялась знакомить его съ двумя остальными своими спутниками. Молодой человѣкъ оказался русскимъ теноромъ, присланнымъ совершенствоваться въ Италію; онъ поминутно встряхивалъ волосами и выпрямлялъ грудь; грудь свою онъ поминутно поглаживалъ, холилъ, носилъ точно какой инструментъ. Старикъ былъ камергеръ, страдающій подагрой, дядя молодой женщины. Наконецъ, общество отправилось пѣшкомъ въ отель; оказалось что знакомая Лучанинова жила въ той же гостиницѣ гдѣ и онъ. Владиміръ Алексѣевичъ однако умолчалъ объ этомъ. Камергеръ поѣхалъ до отеля въ гондолѣ. Молодая женщина пригласила Лучанинова проводить ихъ; она поминутно поправляла свою соломенную шляпку, то спускала, то надергивала на плечи кружевную бѣлую мантилью и, опершись на руку Англичанина, часто пристально глядѣла на Лучанинова. Теноръ встрѣтилъ знакомаго Италіянца и отсталъ. Англичанинъ, судя по невинному выраженію лица и глазъ, не понималъ ни слова по-русски.