Участіе Палашова, частнаго и губернаторши помогли, впрочемъ, больше газетной статьи; залъ былъ полонъ; концертъ удался какъ нельзя лучше; дамы находили нѣчто геніальное въ наружности, въ лицѣ Барскаго; въ крѣпостномъ Захарѣ онѣ ничего подобнаго не замѣчали. Павелъ Ивановичъ сіялъ; общество, забывъ даже его поступокъ съ Лучаниновыми, несло похвалы его великодушію. Тарханковъ, принимая ихъ, расшаркивался, улыбался и говорилъ: "да помилуйте, такой талантъ; положимъ, у меня оркестръ; но, думаю, что жь онъ въ деревнѣ.... Подумалъ, вижу, надо дать ему извѣстность, пошире поприще". Послѣднія два выраженія, какъ видитъ читатель, были заимствованы изъ газетной статьи, которая чрезвычайно понравилась Павлу Ивановичу; читая ее онъ даже прослезился. "Тепло, очень тепло написано," замѣтилъ онъ редактору, встрѣтивъ его при входѣ въ концертный залъ. "Кто это? Вы?" Редакторъ скромно умолчалъ было имя автора; но когда Тарханковъ, крѣпко пожавъ ему лѣвою рукой локоть, прибавилъ: "вы, я знаю, вы; вашъ слогъ," редакторъ покраснѣлъ и улыбнулся утвердительно.
На другой день концерта Барскій игралъ утромъ квартетъ у Палашова; заѣхалъ проститься къ частному, Грушѣ и къ губернаторшѣ Къ вечеру, въ тотъ же день, онъ выправилъ подорожную и въ ночь выѣхалъ въ Москву. Гобоистъ зарыдалъ, прощаясь съ учителемъ; нѣкоторые изъ музыкантовъ а прикащикъ, бывшій въ городѣ, тоже прослезились. Сидорычъ, которому поручилъ Барскій устройство крестовъ на родительскихъ могилахъ, обнявъ отъѣзжающаго, проговорилъ: "Богъ тебя не забудетъ за то что ты не забываешь стариковъ своихъ". Палашовъ и частный просили переписываться и сулили Барскому, отъ его таланта, золотыя горы. Павелъ Ивановичъ тоже обнялъ отъѣзжающаго, подставивъ ему обѣ свои, раздушенныя одеколономъ, щеки. "А просьбу не забудь.... Напрасно здѣсь не выставилъ; ну да здѣсь знаютъ.... Барскій-Тарханковскій." -- "Длинна очень фамилія будетъ, Павелъ Ивановичъ," скромно замѣтилъ музыкантъ. "Напротивъ, братецъ, громче.... Что за длинна, возразилъ Павелъ Ивановичъ.... Да наконецъ изъ благодарности ты долженъ.... Я не знаю что ты находить длиннаго? Прекрасная фамилія: "Барскій-Тарханковскій".
XVI.
Утромъ въ десятомъ часу, на другой день пріѣзда, Владиміръ Алексѣевичъ отправился къ Аристархову. Гаврило Алексѣевъ увѣрялъ, его предъ отъѣздомъ что дѣло обдѣлано непремѣнно Васильемъ Савельичемъ; хоть отъ свиданія съ нимъ Лучанинова старикъ не ждалъ ни малѣйшаго толку, но повидаться все-гаки совѣтовалъ. "Какъ, теперича, знать, чего не знаешь," заключилъ онъ, прощаясь на станціи желѣзной дороги съ отъѣзжающимъ. Слухи долетавшіе, по временамъ, изъ губернскаго города, подтверждали то же; наконецъ, Лучаниновъ слышалъ отъ людей, отъ того же управляющаго, что Аристарховъ былъ свидѣтелемъ на свадьбѣ. Сообразивъ планъ предстоящаго разговора, молодой человѣкъ подъѣхалъ къ великолѣпному дому адвоката и позвонилъ. Швейцаръ въ черной ливреѣ, съ плерезами, отворилъ рѣзную, дубовую дверь, и Лучаниновъ, снявъ пальто, вошелъ вверхъ по устланной мягкимъ ковромъ лѣстницѣ.
-- Пожалуйте. Василій Савельичъ ждутъ васъ, отвѣчалъ слуга, отворяя дверь залы, когда вошедшій сказалъ ему свою фамилію.
На встрѣчу госгя, своею беззвучною поступью, въ бархатномъ, черномъ сюртучкѣ, шелъ Василій Савельичъ.
-- Сынъ моего почтеннаго друга, началъ онъ, протягивая руку Лучанинову.-- Давно желалъ познакомиться... Но.... позвольте, продолжалъ онъ, отступивъ нѣсколько шаговъ:-- Какое сходство! Боже мой! Какъ же похожи вы на батюшку!... Лобъ, профиль.... Вотъ сюда, пригласилъ онъ, отворивъ дверь кабинета.-- Сюда, къ камину; здѣсь удобнѣе.... Какое сходство! Боже мой.... Садитесь. Сигару не угодно ли?
Лучаниновъ поблагодарилъ. Хозяинъ, усаживая его у пылающаго, мраморнаго камина, безъ умолку говорилъ о старикѣ Лучаниновѣ, о пріятностяхъ дней проведенныхъ съ нимъ въ юности, о незабвенныхъ музыкальныхъ вечерахъ въ его домѣ. Эта болтливость показалась гостю нѣсколько подозрительною; она напоминала притворную безпечность опытнаго преступника предъ допросомъ. Замѣтно было что во время болтовни своей онъ внимательно вглядывался, изучалъ гостя; глаза его то воровски обѣгали костюмъ, то останавливались на лицѣ новаго знакомца. Гость тоже осторожно наблюдалъ хозяина, но трудно было прочитать что-нибудь на улыбающемся, сіяющемъ довольствомъ лицѣ и въ большихъ, открытыхъ глазахъ Аристархова.
-- Однажды, какъ теперь помню я, продолжалъ онъ непрерываемую рѣчь свою, -- покойный вашъ батюшка, я и одинъ знаменитый виртуозъ,-- да вы, вѣроятно, слышали о немъ, -- это былъ славный Ромбергъ, віолончелистъ, отправились, представьте, ночью, въ лодкѣ, на острова; вообразите, луна, лѣтняя прелестнѣйшая, ночь, ну, юность ко всему этому; мы говорили объ искусствѣ... А какъ вашъ батюшка говорилъ о немъ, вы, вѣроятно, помните. Знаете что, мнѣ кажется, въ немъ погибъ положительно геніальнѣйшій художникъ. Музыкантъ онъ былъ; въ душѣ музыкантъ; но потомъ, меня просто изумляли всегда его сужденія о живописи.... Вы знаете, вѣдь онъ писалъ; да; онъ писалъ масляными красками и весьма недурно.... У меня даже есть одинъ его опытъ, пейзажъ.... Я какъ-нибудь покажу вамъ эту вещицу.
-- Извините, Василій Савельичъ, что я перебиваю васъ, сдержанно произнесъ Лучаниновъ.