Корневъ оглядывалъ комнату; по угламъ, точно часовые, стояли два огромные ящика съ контробасами; у стѣнки старинное фортепіано, покрытое черною клеенкой; надъ окнами висѣли клѣтки съ канарейками; на подоконникахъ стояло безчисленное множество горшковъ съ цвѣтами, съ луковицами гіацинтовъ подъ стеклянными банками; въ нѣкоторыхъ горшкахъ ничего, не было кромѣ воткнутой въ землю лучинки съ бумажкой; изъ сосѣдней комнаты по временамъ доносился рѣзкій перебой перепела.
-- Вотъ, нынче у меня камелія что-то долго не цвѣтетъ, началъ хозяинъ, замѣтивъ что Барскій смотритъ на какое-то растеніе.-- А что, расцвѣла ли моя у Елизаветы Николаевны?
-- Расцвѣла, отвѣчалъ Барскій.-- Какія у насъ азаліи!
-- Ну ужь, брать, перещеголяю; погоди; на той недѣлѣ пріѣзжайте, увидите, отвѣчалъ Иванъ Евстаѳьевичъ.
-- Пожалуйте, раздалось изъ сосѣдней комнаты.
Служанка отворила обѣ половинки дверей и ушла. Хозяинъ ввелъ гостей въ просторную комнату, убранную старинною мебелью краснаго дерева; въ углу, въ кіотѣ съ образами въ серебряныхъ окладахъ, теплилась лампадка; на окнахъ и на зеленыхъ лѣсенкахъ подлѣ нихъ стояли тоже горшки съ цвѣтами; на диванѣ сидѣла старушка въ чепцѣ за чайнымъ круглымъ столомъ, уставленнымъ корзинами съ булочками, колобками, масленицами и молочниками разныхъ архитектуръ и калибровъ; надъ всею этою дребеденью гордо шипѣлъ, точно разбогатѣвшій вдругъ купецъ, самоваръ, вычищенный какъ зеркало.
-- Жена моя, Татьяна Алексѣевна, проговорилъ Иванъ Евстаѳьевичъ;-- извините, сударь, запамятовалъ вашу фамилію... Да ужь и имя и отчество позвольте.
-- Григорій Сергѣичъ Корневъ, поклонившись, отвѣчалъ гость.
Сухая, низенькая и худощавая старушка, съ трясущеюся нѣсколько головой, приподнялась, промолвивъ: "покорнѣйше прошу, батюшка."
-- Елизавета Николаевна все ли въ добромъ здоровьѣ? обратилась она, снова усѣвшись на свое мѣсто, къ Барскому.-- Что ея кашель? Употребляетъ ли она мое лѣкарство?