Портной завязалъ пиджакъ, жилеты и вышелъ въ сѣни вмѣстѣ съ писаремъ.
-- Но рубашки, господинъ секретарь, не утерпѣвъ и заглянувъ-таки еще разъ черезъ дверь въ комнату, проговорилъ портной.-- Feinste Leinwand! Шитье, фасоны! Merkwürdig! закончилъ онъ, надѣвъ картузъ и уходя наконецъ вслѣдъ за писаремъ.
По отъѣздѣ сосѣдки, временемъ чувствовалось Лучанинову что чего-то не достаетъ; расхаживая по своей комнатѣ, онъ останавливался часто противъ окна, смотрѣлъ на полукруглое окно сосѣдокъ. Бѣлой гардины, горшковъ съ цвѣтами не было. Съ другой стороны, какъ-то успокоительно повліяла на него эта сдача дѣвушки на руки Варвары Тимоѳеевны; подсаживая ее въ дорожную карету, онъ чуялъ сердцемъ что ей будетъ тамъ уютно, какъ въ родной семьѣ, подлѣ добрѣйшей, несравненной (какъ онъ звалъ Варвару Тимоѳеевну), милой кумушки; старшая дочь уже не отходила отъ Маріанны Александровны и отстояла-таки позволеніе сѣсть рядомъ съ нею въ экипажѣ, между ней и матерью. "Ей будетъ хорошо у нихъ", думалъ Владиміръ Алексѣевичъ, "именно Богъ послалъ такъ вовремя кумушку!" Иногда навѣщала молодаго человѣка еще одна мысль: "А что если она тамъ на водахъ въ кого-нибудь влюбится? Что въ нее можно влюбиться, объ этомъ нечего и толковать. Впрочемъ, можетъ-быть, одному мнѣ кажется она такою? Ну, нѣтъ. А докторъ-то, докторъ; ужь на что какой стыдливый, красная дѣвушка, однако не вытерпѣлъ, чтобы не сказать: "aber sehr, sehr hübsch ist sie." Эта послѣдняя мысль всегда сопровождалась чѣмъ-то въ родѣ ревности; кровь придавала къ сердцу, Лучаниновъ дѣлался задумчивъ, неговорливъ, разсѣянъ иногда на цѣлый день.
Вечеромъ, усѣвшись за письменный столъ, Лучаниновъ принялся переводить данную правителемъ бумагу; въ ней дѣло шло о предполагаемомъ освобожденіи крестьянъ. "А стало вѣдь нѣсколько свѣтать у насъ, думалъ онъ, вотъ и крестьянъ освобождаютъ, цензурный уставъ, говорятъ, измѣняется, обѣщаютъ новый, гласный судъ. Вѣдь вотъ и казнокрадовъ не щадятъ...." При этомъ припомнился ему Тарханковъ. "Копилъ, жадничалъ, хваталъ чужое, и чѣмъ кончилъ? А Аристарховъ-то? А? Страшный конецъ!" Окончивъ переводъ бумаги, Лучаниновъ всталъ, потянулся; былъ часъ девятый вечера: хозяинъ внесъ по обыкновенію самоваръ, пропищавъ своимъ тоненькимъ голосомъ: "schon guten Abend". Лучаниновъ пригласилъ его напиться съ нимъ чаю; хозяинъ, привыкшій къ жильцу, уже не извинялся что былъ безъ сюртука, поблагодарилъ и усѣлся на предложенное кресло.
Вдали послышался почтовый колокольчикъ, и черезъ нѣсколько минутъ почтовыя сани, парою въ дышло, остановились у подъѣзда.
-- А это къ вамъ вѣдь кто-то, произнесъ хозяинъ, поглядѣвъ въ окно. Какой-то ganz junger Herr, прибавилъ онъ, заслоняясь рукою отъ свѣта чтобы лучше разглядѣть пріѣзжаго.
Дверь отворилась, и въ комнату вошелъ, весь занесенный снѣгомъ, въ полушубкѣ и съ мѣшкомъ черезъ плечо, Петруша.
-- Владиміръ Алексѣичъ! едва могъ выговорить онъ, и заплакалъ.
-- Ну? Что ты? испугавшись спросилъ Лучаниновъ.
-- Вы не знаете? Вамъ не писалъ?... видимо что-то желая, но опасаясь выговорить, говорилъ, остановившись у дверей, пріѣзжій.