Топоровская разсматривала портреты музыкантовъ на стѣнахъ.
-- Это знаменитый Глинка, объяснялъ Лучаниновъ; -- вотъ вы услышите его оперы.
Задавъ шахъ и матъ своему противнику, графъ закурилъ новую сигару и попросилъ еще стаканъ грогу; всѣ усѣлись въ кружокъ, исключая Груши разсматривавшей альбомъ съ фотографическими карточками. Разговоръ пересылался анекдотами изъ прошлаго; Лучаниновъ скопировалъ мастерски краснолицаго, представляя какъ онъ ходитъ около пѣсенниковъ, то вдругъ задумываясь, то будто пробудившись, какъ вскрикиваетъ онъ: "лихо, молодцы," и вслѣдъ за этимъ возгласомъ кидаетъ въ хоръ пятирублевую. Весь образъ руссофила такъ живо выступалъ въ мастерской колировкѣ Лучанинова что Маріанна Александровна и Груша, не видавшія его, не могли однако не смѣяться.
-- Двѣ капли, говорила съ звонкимъ смѣхомъ Варвара Тимоѳеевна.-- Какъ вы его похоже представляете! А вѣдь добрякъ.
-- А я жду пѣнія, перебилъ графъ.-- Вы меня превратили въ меломана, прибавилъ онъ, обратясь къ Барскому.
-- Дѣло, пожалуй, кончится тѣмъ, что вы у меня начнете брать уроки, отвѣчалъ Барскій.
-- Ну, нѣтъ ужь. А сетеръ-то? Вѣдь ужь тогда не такъ онъ взвоетъ какъ отъ сосѣда музыканта, говорилъ разсмѣявшись графъ.
Въ это время вошла Елизавета Николаевна; отыскавъ ноты, она усѣлась за рояль и позвала Грушу; Иванъ Евстаѳьевичъ понюхалъ табаку и что-то пошепталъ хозяйкѣ; пѣвица подошла къ роялю какъ гимназистъ подходитъ, на экзаменѣ, къ столу брать билетъ.
-- А робѣетъ, бѣдняжка, замѣтилъ вполголоса графъ подсѣвшему къ нему контрабасисту.
-- Кто? Она робѣетъ? Это до первой ноты: вотъ вы послушайте, отвѣчалъ, тоже шепотомъ, старикъ;-- это герой, прибавилъ онъ, давъ знакъ Елизаветѣ Николаевнѣ чтобы начинать.