-- Помню, лаконически отвѣчалъ Василій Семеновъ.
-- Ну, а математику? Гдѣ ужь чай? допрашивалъ священникъ, намѣреваясь попросить Василья подготовить въ семинарію сынишку.
-- Помню, басилъ Василій, наливая слѣдующую рюмку. Священникъ попросилъ его подготовить сына. Василій согласился; учить ему было дѣло не новое; нѣсколько человѣкъ сыновей сосѣднихъ помѣщиковъ были приготовлены Васильемъ въ третій и четвертый классы гимназіи. Со священника онъ ничего не бралъ за уроки, кромѣ полуграфина водки, аккуратно осушаемаго каждый урокъ; но раза два, три въ мѣсяцъ онъ не являлся вовсе; тогда священникъ посылалъ за нимъ обыкновенно работницу; но посланная, возвратившись, сообщала: "хмѣленъ гораздо; не придетъ, безъ языка лежитъ; какой учильщикъ!"
Никогда никто не видалъ чтобы Василій Семеновъ улыбнулся. Родныхъ у него не было; починяли ему почти всегда единственную рубашку, мыли манишки бабы, изъ жалости. Случалось, впрочемъ, что онъ изнашивалъ на себѣ рубашку въ клочки.
У двери, наконецъ, щелкнулъ замокъ; въ комнату вошелъ съ шапкой и тростью въ рукѣ Павелъ Ивановичъ.
-- Ну что, написалъ? спросилъ онъ.
-- Написалъ-съ, отвѣчалъ Василій, поднимаясь съ мѣста.
-- Прочти, разсѣвшись въ кресло у стола, произнесъ Павелъ Ивановичъ.
Прокашлявшись и заслонивъ стыдливо ротъ рукою, вѣроятно изъ опасенія букета, хриплымъ и глухимъ голосомъ Василій Семеновъ началъ читать черновое прошеніе.