Тогда Митька стал кричать, что он хочет на улицу. Пускай его бросят, забьют! Все равно он сгорит... у него горит, вот!.. Митька разорвал на груди рубаху -- подарок тетки.
Тетка кого-то ругала и его ругала, и грозила завтрашним днем...
-- Тетка! Хорошая! Зарежь меня... Милые, зарежьте, -- с плачем кричал Митька, срывая с себя лоскутья новой рубахи, но его толкнули в темноту. Он упал и в ту же минуту все смешалось в его голове -- он снова стал плакать: ему хотелось играть в лапту, стало жаль ребят... Откуда-то запахло сырой травой и рожью... ему показалось, что они идут с матушкой по дороге, рвут васильки... рожь выше их и колосья кланяются им, а матушка что-то шепчет и тоже кланяется направо и налево... И Митька проснулся...
Потом ему показалось, что голова его стала большой -- в ней горит огонь, и тетка, высокая, выше чем всегда, видно тяжелая, что-то говорит и голос ее звучит звонче обыкновенного. Она раздевается... свертывает свои юбки, а когда нагибается и кладет их на стул, то Митьке кажется, что она в его голове задевает за что-то больное... такое больное, что ему хочется скрипеть зубами и ругаться... Если бы она стояла не шевелясь, то голова не кружилась бы... ему хотелось крикнуть, чтобы тетка стояла спокойно, только вид у ней был испуганный, страшный... Ему казалось, что если крикнет он -- тетка бросится со страха в стену и голова его лопнет... -- и он сидел еле дыша, чтобы не испугать тетку... Когда тетка шевелилась, то что-то противное колыхалось у него внутри, сосало и просилось наружу... Он видел тогда, как прыгало окно, плясала кровать... Митька судорожно скрюченными пальцами хватался за сундук, и с трудом удерживал равновесие, зажимал глаза и чего-то ждал, а внутри его больше и больше бурлило это противное... Когда голова переставала кружиться и он открывал глаза, перед ним упрямо торчали все предметы комнаты.
Он видел на спинке одного стула пестрые штаны с оттопыренными карманами; ему представлялось, что если б у него не были такие, тонкие слабые ноги и такая огромная голова, то он встал бы и одел эти штаны и вон ту шапку жесткую, гладкую, которая висит на гвозде около занавески вокруг кровати и дразнит его постукивая, когда за занавеской шевелятся... Ему страстно хотелось одеть эту шапку и поглядеть в окно...
Он было потянулся с сундука, но тетка, такая большая и неуклюжая, снова зашевелилась, -- а с ней вместе зашевелилось и засосало что-то противное внутри его -- тетка сделала ему ужасно больно -- привернула лампу; свет лампы лизнул мягкую спину тетки, ее толстые, голые ноги и чье-то опухлое лицо, которое Митька где-то видел... Оно почудилось ему белым пятном в черном окне, потом почернело, совсем почернело и черное побежало по белому потолку и исчезло вместе с теткиной спиной и ногами.
Митьке показалось, что из его нутра хлынуло что-то черное, все потускнело в его голове... и кто-то в ней заговорил чужим, неприятным и скрипучим голосом...
-- По-о-молишься... Шевели-и-сь... Ну!
Митька хотел перекреститься, поднял руку и в ту же минуту его потянуло куда-то книзу, все книзу, -- а мимо его там, далеко внизу, вдруг поплыли: светлое окно фабрики, головы богомолок у черного колеса, большая лодка, а в ней барыни в белых рубахах... матушка маленькая, серая, с лампой в руке и дядя Тереха, опухлый весь, сам в жесткой, круглой шапке...
Митька спал.