- Ну, соколенок, завтра с восходом солнца ты отправишься в горный замок. Ты рад этому? - спрашивал князь Павле сына.
Кико улыбнулся, сверкнув своими белыми, как сахар, зубами.
- Конечно, рад, отец.
- А ты будешь вести себя разумно, не будешь отдаляться от замка, не станешь скакать на диких конях над безднами - словом, будешь беречь себя?
- Я постараюсь, отец, - отвечал Кико, сознавая всю трудность подобного обещания.
Ах, как они мечтали с Шушей носиться по горным тропам!
- Отец... - нерешительно начал Кико, и глаза его заискрились мольбой, - а если кони не будут слишком дики, а горные тропинки будут не чересчур круты и узки, ведь мы с Шушей можем немножко поноситься в ущельях? А?
И мальчик лукаво прищурился.
Квязь Павле засмеялся и потрепал сына по черной головке. Он был против того, чтобы расточать ласки и нежности сыну: "Кико не девочка, и не годится приучать его к бабьим нежностям", - часто говорил князь. Но это не мешало ему горячо и сильно любить своего единственного сынишку, лучшее сокровище, которое он имел на земле. Перед двухнедельной разлукой князь Павле разрешил себе некоторую вольность: он положил руку на головку мальчика и любуясь смотрел на смуглое личико сына. "Весь в мать! Только глаза иные... глаза князей Тавадзе, синие, как наше кахетинское небо, - думал князь. - О Гемма, как грустно, что ты не видишь нашего бичо-джана... Зачем ты так рано покинула нас!" Но тут князь Павле точно опомнился сразу: "Не надо, чтобы дети замечали признаки малодушия у старших", - сказал он мысленно сам себе и тут же, шутливо взъерошив черные кудри Кико, весело сказал:
- Я думаю, что моему соколенку не надо говорить об осторожности, которую необходимо соблюдать в горах. Мой Кико благоразумен, чтобы не беречься, не правда ли? И от замка он не станет отъезжать далеко. Ты мне это обещаешь, Кико?