Доброму старому французу было действительно жаль девочек, которых он принял на свое попечение крошечными "седьмушками" и теперь сдавал на руки родителей, выпуская в большой, порой бесчувственный, порой жестокий и холодный, мир.
- Вот и последний урок! - произнесла Бухарина. - Теперь уже мы наполовину свободны. Одной ногой на воле.
- Ура-а-а! - крикнула было Додошка и высоко подбросила учебник французской литературы над головой.
Но никто не подхватил этого "ура", никто не поддержал девочку. Новое, светлое, немного грустное настроение охватило выпускных. Что ждет их впереди? Будет ли им так хорошо и светло на пресловутой воле, которая тянется к ним давно желанным, манящим призраком из-за серых, хорошо знакомых институтских стен?
За обедом вспоминалось чтение Лермонтова, речь француза, последние напутствия учителей. Ели мало и неохотно; говорили нехотя.
Одна Додошка, воспользовавшись моментом, проглотила три порции баранины, заела их молочным киселем и чувствовала себя прекрасно.
Ждали ночи, когда после вечернего чая можно было подняться в дортуар, сбросить камлотовые "мундиры", облечься в собственные шали и юбки, зажечь собственные свечи в под свечниках и, собравшись у кого-нибудь из подруг, вдоволь намечтаться вслух о предстоящем, поговорить о прошлом.
И вот настал желанный час.
Медникова, отдежурив у старших, отправилась восвояси укладывать своих "пятушек", с которыми справлялась в ее отсутствие старшая пепиньерка - "старая дева", как называли воспитанниц двух старших специальных педагогических классов их младшие однокашницы.
Выпускные остались одни.