- Ах, ты, Господи! Я-то ее иначе как кочергой никогда и не называла... - шепнула старшая из сестричек Пантаровых своей соседке Дебицкой.
- Господь Отец наш Небесный и я прощаем вас, и впредь старайтесь быть благонравны, - просюсюкала, размягченная общим смирением, инспектриса.
Спешно выстроившись в пары, девочки стали подниматься по "церковной" (она же и парадная) лестнице в третий этаж.
Двери небольшого институтского храма были раскрыты настежь. Суровые лица святых угодников глядели с иконостаса прямо навстречу чинно входившим в церковь исповедницам. Милостиво и кротко сияли глаза Божией Матери среди полутьмы, царившей в храме. А на правом клиросе стояли темные ширмы, и кто-то невидимый, великий, милостивый и страшный в одно и то же время присутствовал там.
Лида Воронская прошла к своему обычному месту на левом клиросе, в свой "уголок", где находилась северная дверь алтаря с изображением святителя Николая. Лида открыла молитвослов и опустилась на колени, в ожидании своей очереди идти на исповедь. Но молиться она не могла. Не было в душе девочки того обычного спокойствия и мира, который посещал ее в подобные светлые и торжественные минуты в прошлые года.
Совесть, этот неумолимый ночной сторож с его доскою, бросающий прямо в сердце удары своего молотка, не отступал от нее ни на минуту.
"Как можешь ты предстать пред Иисусом Невидимым, когда нет прощения и мира в душе твоей?" - выстукивали эти невидимые молотки в сердце Лиды.
"Нет прощения и мира,.. - как эхо повторяла испуганно и горько душа Воронской, - нет мира, потому что я не испросила прощения, не примирилась с тою, которой причинила зло... Да, да, не примирилась с Фюрст, и нет поэтому покоя и радости в душе моей... Но как же сделать это? Теперь, когда обиженная немка находится вне института, как сделать это?" - тоскуя и волнуясь, пытливо спрашивала свое внутреннее "я" бедная девочка.
С бьющимся сердцем, со смятенной душой Лида подняла глаза на образ угодника Божия, умоляя об ответе на свой мучительный и скорбный вопрос. Строгие очи Чудотворца, казалось, глядели ей прямо в душу. Суровые губы точно были сжаты с укором. Весь лик святителя словно предостерегал от греха.
Лида молила страстно и напряженно: