— Ах, Петр… И подумать только, что мы так мало знали этого благородного ребенка!
— Успокойся, родная! Господь не для того вернул его нам, чтобы взять его снова от нас…
Петр Николаевич, как умеет, утешает жену.
Две недели тому назад они получили депешу от Ганзевских с извещением о том, что Дима тяжело ранен, находится у них в фольварке, и что они ждут только случая, доставить его в госпиталь, в Варшаву.
И Всеволодские, захватив детей, немедленно помчались туда же.
Зоя Федоровна с мужем с величайшими затруднениями доставили все еще не приходившего в себя Диму сначала в полевой лазарет, а оттуда в главный варшавский военный госпиталь.
А Дима все еще не приходил в себя. Последним впечатлением, последнею сознательною мыслью мальчика был крик: «Казаки, казаки!», появление на загородном лугу Сережки, Вени и младшего Ставровскаго и последовавшее вслед за тем отчаянное бегство полуроты германцев. И потом страшный удар в грудь… Искаженное лицо Германа и что-то темное, непонятное и непроницаемое, как мрак, что окутало его, Диму, и повлекло куда-то вниз, куда — неизвестно…
Не потеряй тогда Дима сознания, он узнал бы, что никаких казаков и не было поблизости, что Сережка, Веня Зефт и Коля, издали завидя страшные приготовления германцев, рискнули на отчаянный, смелый поступок.
Зная страх неприятеля перед одним словом «казаки», они рискнули обмануть германцев ради спасения жизни Димы и других приговоренных к расстрелу пленных. И их замысел увенчался успехом, германцы бежали, позабыв о казни.
Бежали и освобожденные так неожиданно пленные. Один только Дима остался на месте. Товарищи нашли его истекающим кровью, с простреленной грудью, и сначала отнесли в землянку, а потом доставили к Ганзевским в фольварк.