-- Теперь 8 часов. До Лесовки верст двадцать. К утру он уже будет там! -- тихо всхлипывая, произнес Арся.
-- Да. И этот изверг Михей может быть забьет его до смерти! -- дрожащим голосом произнес. Вова.
-- А все этот негодный Владин! -- вскричал Бобка Яшуйко и, подскочив к Гоге, спокойно сидевшему со своим другом-графчиком в дальнем углу комнаты, в стороне от всех, закричал ему в лицо; весь дрожа от ярости:
-- Все из-за тебя! Я ненавижу тебя! Мы все ненавидим тебя! Из-за тебя мы лишились нашего милого Коти!
И Бобка не выдержал и заревел так, как никогда еще не ревел этот бедный толстяк.
Гога вскочил на ноги. Лицо его было бледно от душившего его гнева. Темные глаза сверкали.
-- Что мне за дело, любишь ли ты меня или ненавидишь! Что же касается меня, то я рад, что мы оба с Никсом избавились наконец от этого маленького мужика, -- произнес он сердито.
Внезапная тишина воцарилась в комнате. Мальчики, пораженные неслыханным бессердечием их товарища, как будто не могли долгое время найтись, чтобы ответить ему.
Наконец; Вова Баринов опомнился первый.
-- Вон его! Совсем из пансиона вон! Мы не хотим его больше! Ни его, ни эту клетчатую обезьяну, Никса! И завтра же скажем директору, что не хотим быть с такими негодными, бессердечными мальчишками. Обоих вон! Непременно!