-- Ах, вы меня перетянули, Карл Карлович! Вы ужасно тяжелый!
Один... другой... третий... четвертый... одиннадцатый, пятнадцатый... двадцатый... Вскоре все двадцать мальчуганов лежали вповалку вокруг Карла Карловича; точно отряд индейцев, мирно отдыхающих после битвы в самых живописных позах вокруг своего вождя.
Это было так смешно, что Миколка, все еще уписывавший похлебку, громко и весело расхохотался. Особенно смешон был Карл Карлович, который неистово дрыгал ногами, желая подняться с пола, и не мог.
Все это время сидевшая преважно на постели, рядом с Миколкой, Кудлашка вдруг насторожилась. Очевидно, беспомощно дрыгающие в воздухе ноги почтенного немца неожиданно привлекли собачье внимание. Кудлашке показалось, что с нею заигрывают ноги кругленького человечка, и она разом приготовилась к возне, взвизгнула и подскочила.
-- Гоп-ля-ля!
Любой наездник позавидовал бы такому смелому прыжку.
-- Ай-ай-ай-ай! -- неожиданно закричал немец. Зубы Кудлашки мгновенно вцепились в его каблук.
Карл Карлович кричал, Кудлашка лаяла. Миколка хохотал, а все двадцать мальчиков шумели, кричали, свистали, пищали на двадцать разных голосов.
Лицо Карла Карловича из белого стало багрово-красным, как морковь. Жилы напряглись на его лбу и надулись, как веревки. Он сердито кричал что-то по-немецки, чего нельзя было разобрать за гамом, криками и свистками.
И вдруг все покрыл один громкий возглас: