Тихие, крупные слезы падали из глаз Екатерины Александровны на сваленных в кучу оловянных солдатиков... Жоржик давно разделил войско на две половины: красных гусаров взял себе, желтых драгун отдал маме. Своих гусарчиков Жоржик, расставил давно, а мамины драгуны все еще лежали, сваленные в кучу. Мама точно совсем позабыла об игре.
Жорж надулся. Он заметил, что не на солдат вовсе, а на Никиного барашка смотрит, не отрываясь, мама. И Жорж закапризничал, заныл:
-- Не хочу играть! Не буду! Разве это игра? Гусары выстроены в две шеренги, а драгуны лежат, точно раненые, когда они стоять должны... Нехорошо это... Не хочу...
И Жорж заплакал на всю комнату.
Фроська, как встрепанная, вскочила с подоконника, подбежала к Жоржу и повела его в гостиную, уговаривая по дороге:
-- Не плачь, золотце, не плачь, кисонька, не плачь, маленький, не то маме еще горше станет! Молчи!
Но маме не могло быть горше от слез Жоржика. Фроська ошибалась. Мама, казалось, и не слышала даже его плача. Её глаза все смотрели и смотрели на милого беленького Никиного барашка...
Лишь только Жоржик и Фроська скрылись за дверью, как Екатерина Александровна вскочила со своего места, с живостью девочки подбежала к Никиной постельке, схватила барашка и, прижав его к груди, залилась слезами.
-- Господи! -- прошептала она, рыдая. -- Ты добр и милосерден, верни мне Нику!.. Верни мне его, Господи, моего мальчугашку, крошку моего ненаглядного, птичку мою! верни мне его!.. Никушка, малюточка моя! Детка моя крохотная! Золотой ты мой птенчик! Сердечко мое, где ты? Где ты, птичка моя?
И она покрывала поцелуями беленького барашка.