"Хорошо быть царем, -- подумал Котя. -- Вот бы и мне тоже".
И вдруг, точно воспоминанием, в голове мальчика выплыла странная картина: уютная, светлая комнатка, ковер на полу, детская кроватка и голубое одеяльце на ней... В кроватке лежит он, Котя, а на краю кроватки сидит она, та прекрасная молодая женщина, у которой такие нежные руки и которая поет таким сладким, чудным голосом! Точь-в-точь царица! Да и впрямь царица... Нешто такие бывают всамделишные барыни? -- подумал Котя. -- И то, должно статься, царица она, а я, поди, царевич, а может тоже пожалуй, чего доброго, сам царь!
Хотя Котю и учили ежедневно говорить правильно "по-господски", но в мыслях он все же выражался по-своему, по-крестьянски. Это казалось мальчику куда легче и приятней.
Но не в том было дело, а в том, что Котя живо представил себя царевичем, о котором им читал недавно сказку директор, тем самым царевичем, которого украли у матери-царицы и повезли по белу-свету.
И не помня себя, он соскочил с кровати, ворвался в толпу мальчиков и закричал благим матом на всю спальню:
-- Слушай, братцы! Я тоже царь! Право же царь, как Алек... Верно слово! Умереть мне на сем месте! И кроватка у меня была царская, и голубое одеяльце, и ковер... Все царское!.. Право слово, верно! Не вру!
Мальчики вытаращили глаза на Котю.
Павлик Стоянов не выдержал и первый расхохотался. За ним остальные.
Дружный хохот пансионеров огласил спальню. Смеялись громко, весело, смеялись несколько минут.
Но вот Гога Владин выскочил вперед и пискнул: