И вот господин Макаров позвал глухим, суровым голосом:
-- Виктор Зон!
Витик вышел, пошатываясь, на середину столовой. Лицо его было бледно как смерть, сам он заметно дрожал.
-- Виктор Зон! -- снова произнес Александр Васильевич, -- я больше не могу держать тебя в моем пансионе. Ты портишь мне остальных мальчиков. Есть шутки добрые и есть злые шутки. Насмехаться над начальством и воспитателем это очень злая шутка, и ее простить никак нельзя. Собирай свои пожитки, Зон, и пиши твоей матери, чтобы она приехала за тобою...
-- О, о! -- прорыдал Витик, -- простите меня, моя мама умрет от стыда и горя... Простите меня, Александр Васильевич!
-- Я прощу тебя только в том случае, если тот, кто научил тебя этой злой шутке, назовет себя, -- отвечал господин Макаров.
-- Мальчики! Слушайте! -- обратился он ко всем остальным пансионерам, -- если сейчас кто-нибудь из вас скажет мне, что он научил Витика так зло подшутить над нами, я оставлю Витика в пансионе и только примерно накажу его. Но того, кто научил его злой шутке, накажу еще строже.
И Александр Васильевич снова умолк, ожидая, что будет.
Ждать пришлось очень недолго. Какая-то суматоха произошла в толпе мальчиков, и, расталкивая их ряды, откуда-то сзади протиснулся Котя.
Его черные глаза горели. Горели золотом и белокурые волосы в лучах августовского солнца.