- Если вы гоните ее, детку мою, гоните и меня с нею... Знайте: без нее я не останусь здесь ни одной минуты... Стыдно обижать ее... Она не виновата в том, что все так случилось... она добрая... милая, только легкомысленная и взбалмошная немножко... А вы не поняли ее... не поняли ее золотого сердечка... после этого и я ни минуты не останусь у вас...
Дося рыдает так громко, что за этими слезами девушки не слышно ничего... Не слышно шума колес подъезжающей чухонской таратайки, и бряцание шпор в передней, и шелеста шелкового платья и легких быстрых шагов.
И только когда на пороге гостиной пансиона вырастает внезапно фигура высокого военного в генеральской форме и маленькой дамы рядом с ним, все присутствующие обращают на них внимание.
- Птички мои! Родные мои! Приехали! Вернулись! - отчаянно-радостным криком срывается с губ Муры, и она стрелою несется к порогу комнаты.
- Детка моя! Мурочка! Мы вернулись немного раньше. Не хотели предупреждать... Ты довольна сюрпризом? Утром вернулись и сейчас же приехали за тобой... - Слышатся отрывистые радостные возгласы между звуками поцелуев и счастливым смехом.
Точно столбняк находит на почтенную директрису пансиона, и она замирает от изумления при виде "солдатки", так нежно обнимаемой генеральской четой.
И это осторожное объятие, полное почтительной ласки, которым подоспевшая Дося обняла маленькую генеральшу... Это тоже что-нибудь да значит!..
Смутная догадка вихрем проносится над модной фризеткой директрисы.
- Dieu des Dieux! - растерянно шепчет она. - Неужели?.. О!
И когда генерал Раевский, обняв одной рукой Муру и протягивая другую руку почтенной француженке, говорит несколько смущенно: