— Молчать! Флуг говорить хочет! Дайте, шут возьми, говорить Флугу! — гремел мрачный бас Комаровского, и он уставился на все еще шумевшую ватагу свирепым оком грозного начальника.
— Слушайте Флуга! Говори, Флуг! Живее! — загудело несметным роем вокруг маленького еврейчика. Черненький Давид, весь пылающий, нервный и возбужденный, окинул присутствующих своими огромными глазами, горевшими нестерпимым блеском, и заговорил громко, спеша и волнуясь:
— Подлость! Подлость! Господа… Низкое предательство. Узнал, так своим ушам не поверил. "Свой" же, восьмерик, накатал статью о Радине. Ей-Богу!
— Имя его?! Имя! Флуг! — загудело, послышалось кругом стола.
— Да, да, имя и изгнать предателя из товарищеской среды!
— Попросту вытурить из гимназии!
— За два-то месяца до акта?
— Шут возьми! А доносить благородно?
— Да тише вы, чучелы! Луканька, ей-ей, нагрянет.
— Воздух сгустился! мой нос чует! чучелы! Гроза собирается, — неистовствовал Бабаев, как обезьяна, прыгая через порог "физической" в коридор и обратно. Но "чучелы" не унимались… Умы волновались все сильнее и сильнее… Молодые сердца кипели… Все взоры до единого впились в разрумянившееся чахоточным румянцем лицо маленького еврея.