— Нет, милый друг, тебе не придется выкидывать твоих штучек! У нас тебя выучат кое чему другому, более благородному и полезному, — перебил его Григории Григорьевич.
— Как, мне не придется уже ходить на руках вниз головою и перепрыгивать через голову? — удивился Степа.
— О, нет!
— А Лючии не надо будет надсаживать горло на морозе, чтобы петь свои песенки?
— Конечно, нет, — успокаивал мальчика Павел Иванович.
— Ты слышишь, Лючия? Тебе не надо будет больше петь в стужу и холод на чужих дворах! Этот добрый господин выучит нас иному делу.
Худенькая, поминутно кашлявшая, Лючия так и просияла от удовольствия.
Бедные дети, ничего не видевшие, кроме нужды и побоев, теперь, среди добрых людей и маленьких сверстников, почувствовали себя как в раю.
— Ну, Лизок, — в тот же вечер спросил Павел Иванович девочку, когда вся труппа, не исключая и новых пришельцев, Степы и Лены, сидела за ужином, — и тебе не жаль оставлять всех нас и твоего старого директора?
— О, Павел Иванович, — прошептала девочка и слезы застлали ей глазки, — я так благодарна вам за все, за все! И люблю я вас, как родного, крепко, крепко! Но еще больше вас я люблю мою маму и ради того, чтобы соединиться с нею и жить не разлучаясь, я ухожу от вас. Но все то, что вы сделали для меня, я никогда не забуду, — добавила с чувством Лиза и, быстро вскочив со своего стула, подошла к директору, схватила его большую, мягкую руку и поднесла к губам.