— Послушай, ага, мир и покой должен царить там, где есть больные. Ты потеряешь сына, если не позаботишься о его спокойствии.
— Как может русская девушка, дитя по возрасту, учить старого бека, наиба селения? — сурово и строго произнес старик.
— Русская девушка, — продолжала я невозмутимо, — желает блага твоему дому, наиб! Ведь если ты лишишься сына, твой славный род Меридзе прервется… не ты ли сам говорил это?
— Ты мудрое дитя, — произнес наиб уже много благосклоннее, — сам Аллах вещает твоими устами! — И он знаком приказал присутствующим смолкнуть.
Не надолго, однако, воцарился мир и покой в кунацкой. Увидя, что я прикладываю флягу к губам больного, бек поднялся со своего места и, удерживая мою руку, сказал, сердито нахмурив брови:
— Остановись, девушка. Вино запрещено кораном правоверным!
— Вино запрещено кораном как удовольствие и лакомство, — отвечала я твердо, — но для больного, нуждающегося в нем для подкрепления сил, оно может быть допущено законом.
— Ты судишь как уруска, а не правоверная, — вмешался мулла, покачивая своей крупной в белой чалме головой. — Я, служитель Аллаха и Магомета, пророка Его, запрещаю тебе, девушка, осквернять вином уста правоверного! — И, сказав это, старик выхватил из рук моих флягу и, ударив ею о земляной пол сакли, разбил ее вдребезги.
Израил заметался и застонал сильнее на своем ложе. Его тело горело как в огне, дыхание с трудом вылетало из запекшихся губ, расширенные глаза, впившись в одну точку, мрачно горели. Видно было, что молодой горец страдал невыносимо.
Мне было бесконечно жаль его. Я поняла мое бессилие в присутствии горцев помочь ему хоть сколько-нибудь, и потому, выйдя на середину сакли, сказала твердо: